Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

 

Нет пророка в своём отечестве?

 

Откроешь газету — они там; включишь телевизор — тут как тут эксперты, политологи и бормотологи… Учат нас, как жить… А страна живет своим умом. И слава Богу! Генеральный директор и главный конструктор Ульяновского станкостроительного конструкторского бюро «Фрест» Б. В. СКЛЯРОВ — один из тех, в ком держится душа, кто уцелел в ходе «реформ» и кто сегодня тянет воз и знает, куда путь держать.

 

 

Вы, Борис Васильевич, являетесь главным конструктором и генеральным директором в одном лице, что, на мой взгляд, достаточно сложно.

— Вы правы. По складу мыслей и по духу я конструктор, но жизнь заставляет заниматься самыми разными вопросами.

Хорошо. Я знаю, что в «царствование» Бориса Ельцина вы получили орден Орла, знаю, что вместе с вами эту награду получали великий артист Юрий Никулин, великий шахматист Гарри Каспаров, космонавт Крикалев и другие известные люди. Что вас с ними объединило?

— Я получил орден Орла второй степени за победу в конкурсе среди предпринимателей. Интересно, что Юрий Никулин получил орден Орла тоже за предпринимательскую деятельность. Помню, он еще шутил: «Я однажды проснулся рано утром и думаю про себя: так жить дальше нельзя, надо что-то предпринимать, значит, я предприниматель».

Вы выпили с ними рюмочку-другую?

— А как же?.. Был грандиозный банкет. Юрий Владимирович сразу взял инициативу в свои руки и провозгласил тост: «За орлов, за орлят, за орлих и за ворон, которые проворонили такой орден».

Хорошо сказал… А что, орден знатный?

— Это очень редкий орден. После нас было еще одно награждение, и на этом закончилось. Это орден трех степеней. Первая — с бриллиантом, вторая — с сапфиром, третья — с рубином, а сам он был сделан из платины и серебра.

Что ж, я рад за вас. Когда вы возглавили предприятие?

— Я стал работать директором СКБ с 1986 года.

СКБ — это, как я понимаю, Специальное конструкторское бюро?

— Да, оно образовалось в 1949 году. По личному распоряжению Сталина.

Интересно. И в связи с чем?

— История была такая. Перед войной в Германии закупили карусельный станок, который предназначался для обработки башен и орудийных лафетов крупных военных кораблей. Это была махина весом полторы тысячи тонн и высотой с шестиэтажный дом.

Из портов Балтики — из Ленинграда, Риги, Таллина — станок в разобранном виде доставляли в город Николаев, для чего потребовалось 126 железнодорожных платформ. Но тут началась война, и в пути на территории Украины состав разбомбили.

После войны, когда началось восстановление народного хозяйства, дошла очередь и до непонятных многотонных деталей и полуразбитых узлов. И для того, чтобы восстановить этот станок, было создано Специальное конструкторское бюро.

Станок восстановили. Кстати, потом на этом станке обрабатывалась установка для пуска космических кораблей, которая дала старт Гагарину. Станок сначала поработал на Николаевской судоверфи, потом его перевезли в Сызрань, где он до сих пор в строю. А конструкторское бюро переехало в Ульяновск и работает с тех пор над созданием станков для тяжелого машиностроения. Сюда переводились кадры из многих городов, и по тяжелым уникальным станкам мы были одним из самых мощных конструкторских бюро в Минстанкопроме. Мы обслуживали примерно 20 самых крупных заводов СССР.

Интересная история, я бы сказал, судьба конструкторского бюро. Вы возглавили его в 1986 году, а когда сами пришли сюда работать?

— В 1964 году. Это у меня было второе место работы. Но до него тоже работал конструктором. Я окончил с отличием Тульский механический институт и по распределению попал на Ейский завод в Краснодарском крае. И там три года проработал конструктором. Стал даже ведущим конструктором проекта и получил золотую медаль ВДНХ за создание опытных образцов гидрокопировальных станков.

А почему перебрались в Ульяновск, если все так удачно складывалось?

— Здесь начальником СКБ был мой брат.

Вот как! Родной брат?

— Да. Он старше меня на 11 лет.

У вас так на роду написано?

— Не знаю. По крайней мере, родители никакого отношения к конструкторскому бюро не имели. Они работали на авиационном заводе. Мы тогда жили в Воронеже. Потом отца призвали на фронт, а мы в 1942 году эвакуировались под Москву в Серпухов, к родителям моей мамы. Мама работала бухгалтером, а отец в 1943 году погиб на фронте. Брат сразу после войны поступил в станкостроительный техникум и меня увлек этим делом. Учился он в Москве и когда приезжал домой, то всегда рассказывал о станках, давал мне читать специальную литературу. Я другого ничего не знал и пошел по этому пути.

Понятно, Борис Васильевич. Видите, как вышло: война разбомбила и вашу семью, и тот станок, что везли по железной дороге... Ваш брат сколько лет возглавлял конструкторское бюро?

— Он был директором с 1955-го по 1968 год. Меня в 1965 году командировали на Кубу на 2 года. Для оказания, скажем так, технической помощи. Но пробыл я там 4 года, и, когда вернулся, брата в СКБ уже не было. Его назначили главным инженером Ульяновского завода тяжелых уникальных станков. Потом перевели в Минск, где он до сих пор работает.

А вы где-то еще были за границей, кроме Кубы?

— Спросите лучше, где я не был. На всех континентах был, выезжал в общей сложности больше 50 раз. Посетил практически все страны Европы, США, Канаду, Индию, Японию, Китай, Австралию, Египет… Долго перечислять. В то время была монополия внешней торговли. Государство закупало оборудование через Станкоимпорт, но они были торгаши, а у меня как у конструктора станок был в голове со всеми деталями, узлами, комплектующими и прочим. Поэтому меня и приглашали.

Понятно. Значит, конструкторское бюро вы возглавили в 1986 году, спустя 18 лет после брата, так?

— Так.

Что это было за время?

— Мы, по существу, уже в 1989 году заложили у себя на предприятии основы для приватизации. Потому что перешли на аренду с правом выкупа имущества. По тому времени и по тем меркам мы жили очень хорошо. У нас был тогда штат около 700 человек. Однако в ходе перестройки было допущено много ошибок, которые, с моей точки зрения, погубили Советский Союз. Например, в результате антиалкогольной кампании, огромный источник доходов, на который существовала монополия государства, добровольно отдали в руки мафии. Мафия наживалась, а государство теряло огромные деньги.

Потом отпустили заработную плату. В результате этого образовались пустые полки в магазинах, потому что денежная масса не была обеспечена товаром. Это тоже была фатальная ошибка.

Хорошо, Борис Васильевич. Как на вашем конструкторском бюро отразились перестройка и развал страны?

— С 1991 года нам прекратили выделять средства, хотя прежде выделялось до 25% бюджетных денег. Оборонка тоже больше не подкидывала заказов. У них свои заводы простаивали. А прежде, примерно, до 60% заказов было связано с оборонкой. Для нас наступили тяжелые времена. В 1993 году мы вместе с директором завода тяжелых и уникальных станков попали на прием к Гайдару. Он выслушал нас, кивая головой, соглашался, что без тяжелого машиностроения Россия не может быть великой державой, но, когда дело дошло до денег, отказал.

После этого я прекратил всякие хождения, так как понял, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Но это легко сказать. Работали мы чаще всего по бартеру. Например, изготавливали для УАЗа станки. Они расплачивались автомобилями. Мы их на Украину отправляли. Меняли на сахар. Сахар поставляли на наш пивзавод. Они нам взамен пиво по низкой цене. За этим пивом очереди выстраивались прямо у проходной нашего завода, брали ящиками. Потом жильцы близлежащих домов начали жаловаться, что подъезды превратили в туалеты. Вот как было.

Так мы зарабатывали деньги. Но еще загвоздка была в том, что с этими деньгами делать, как их сохранить. У нас была никуда не годная банковская система, я пережил на своем веку крах нескольких банков, и каждый оставил зарубку на моем сердце.

Развивались мы наперекор и вопреки реформам.

А куда, помимо УАЗа, поставляли станки?

— Мы начали производить оборудование для строительной индустрии, это станки для обработки мрамора и гранита. Строительная индустрия переживала бум. Появились как раз «новые русские». Потом начали заниматься ремонтом техники, которая раньше закупалась по импорту и теперь нуждалась в ремонте. Значительная доля заказов приходилась и приходится на производство колесотокарных станков с ЧПУ и специальных станков для железных дорог, для ремонта подвижного состава.

Изготавливали трубные токарные станки, в том числе с ЧПУ для обработки труб различного диаметра. Проводили и проводим модернизацию, капремонт тяжелого и особо сложного различного станочного оборудования, шефмонтажные и пусконаладочные работы. По всем этим направлениям мы сейчас и продолжаем работать.

И когда наступил перелом?

— С 1995 года мы пошли в гору и с тех пор практически ежегодно удваиваем объемы производства.

Почему, как вы считаете, успех пришел к вам, к вашему конструкторскому бюро?

— Дело в том, что если мы строим рынок, то идеология тоже должна быть рыночной. Я, когда был в заграничных командировках, многому учился у них. Я ничего нового не придумал. Развивается в основном сборочное производство. Мы готовим чертежи, изготавливаем опытные образцы, потом раздаем заказы на заводы. Там для нас делают какие-то детали и узлы. Потом мы все это дело собираем и продаем станки.

Почему такая практика? Потому что для рынка характерны скачки, то есть подъемы и спады производства. Наступит спад производства, я прекращаю размещать заказы на стороне и обеспечиваю работой своих рабочих, их должно быть оптимальное число.

Кроме этого, мы делаем высокоинтеллектуальную продукцию, которая требует вложения мозгов. Там, где простая продукция, где любая мастерская может выполнить заказ, там и конкуренция плотная, а у нас конкурентов раз-два, и обчелся. К тому же мы быстро выполняем заказ, обеспечиваем качество и приемлемую цену. Так и слагается успех. Но я, например, не представляю, как бы я мог руководить таким производством, если бы не имел опыта главного конструктора.

Коллектив у вас большой?

— Сегодня 150 человек работает. Средний возраст конструкторов — около 50 лет. И уже ощущается нехватка конструкторов. Правда, у нас одна из самых высоких заработных плат в Ульяновске. Поэтому выкручиваемся, к нам идут с других заводов. Однако, чтобы получился хороший конструктор, нужно, как минимум, поработать 8 лет после окончания технического университета.

У вас большие объемы производства?

— За прошлый год больше 70 миллионов рублей, прибыль в районе 17 миллионов.

Не такая уж и большая…

— Для нас приличная.

Сколько станков вы изготовили за прошлый год?

— За прошлый год 109 станков.

Вы способны, как я понял, изготавливать станки для разных отраслей промышленности?

— Абсолютно. Тяжелые. Уникальные. Любые. Вот вы, наверное, слышали про стратегический бомбардировщик ТУ-160. У него спереди титановый колпак, и он должен быть идеально обработан, потому что самолет развивает скорость свыше трех тысяч км в час. — Скляров увлекается и начинает объяснять технологический процесс. Я ни черта не смыслю, но молчу. Молчу не из вежливости, а потому, что меня заворожила увлеченность этого человека. Я понял, что станки,— это его поэзия, стихия и сейчас он вдохновлен. — А вот другие станки, — продолжает Борис Васильевич и показывает фотографии. Он как одержимый. — На этих станках обрабатываются корпуса танков. Корпус танка очень тяжело обработать, он сделан из вязких сортов стали, но на наших станках корпус танка полностью обрабатывается в автоматическом режиме. А вот линия из станков. Она используется для устранения дефектов на алюминиевых слитках. Потом слитки прокатывают на станах и получают ленту. Сегодня 70 процентов мирового производства консервной ленты выпускается на этой линии.

По сути, каждый станок — это произведение искусства.

— А как же…

Вы за границу поставляете станки и оборудование?

— Нет, за границу мы ничего не отправляем. Государство создало такие законы, что это страшное дело. Меня раз сдуру уговорили в Литву поставить, так я все на свете проклял.

А что конкретно мешает?

— Во-первых, таможенное оформление, там столько документов надо, что страх божий. Затем море документов надо подать в налоговую инспекцию. Они по каждому виду комплектующих рассылают встречные проверки по заводам, а их может быть сотни. Это такое дело, такая бюрократия, зачем мне надо?

А спрос на продукцию есть?

— Конечно. Мы же получили международный приз «За качество» в 2000 году. Награду вручил в Мадриде российский посол, рекомендовали нас всемирно известные фирмы «Сименс» и «Фидиа». И теперь запросы идут из разных стран. Были запросы из Китая, из Ирана, из стран СНГ. Я им говорю: пожалуйста, я вам продам, только ищите промежуточную фирму, через которую получите этот станок или оборудование. Сам я нервы трепать не буду. Зачем мне это надо?

Получается, у вас отбили всякую охоту работать в этом направлении.

— Я считаю, что это в корне неправильно. Это преступление. Наш экспорт носит главным образом сырьевой характер. Это стыд и срам. Нам необходимо развивать машинотехническую и обрабатывающую продукцию. Вот совсем недавно президент опять об этом говорил.

Но что в таком случае происходит? Саботаж?

— Я считаю, что это полная некомпетентность правительства и Государственной Думы. Все согласны и говорят, что нужна либерализация экономики. Но для того, чтобы от слов перейти к делу, нужно менять законы, нужно много и много менять, а ничего не делается. Одни пустые разговоры. Одна говорильня. Какая может быть либерализация, когда шаг ступить нельзя, чтобы какой-то нормативный акт не нарушить, ступить просто нельзя?!

Это уже похоже на крик души.

— Отрапортовали: было четыре налога в социальные фонды, сделали один — единый социальный налог. Что на деле? Налог единый, но в каждый фонд идут отдельные платежи. Не казначейство этим занимается, а мы работаем за них. Море бумаги расходуется. И мне часто приходят на ум слова из Евангелия от Луки: Горе и вам, законники, ибо возлагаете на людей бремя тяжелое, а сами и пальцем не пошевелите, чтобы помочь это бремя нести.

Сейчас бухгалтерский учет и налоговый разделили на два абсолютно разных учета. А когда начинаешь смотреть, то бухгалтерский и налоговый учет отличаются буквально на копейки; что я сосчитаю прибыль по бухгалтерскому учету, что по налоговому — результат практически не будет отличаться. Результата нет, зато бумаги стали вдвое больше изводить. Все погрязло в бюрократии.

Да, бюрократия — это балласт, который тянет на дно и экономику России, и саму страну.

— Теперь, возьмите налог на прибыль. Что сделали? Было 35 процентов, снизили до 24 . Но раньше, если я вкладывал деньги в развитие производства, то платил половину налога на прибыль, реально это составляло всего 18 процентов. Теперь инвестиционную льготу убрали. Что получилось? Получилось, что наказали того, кто работал, кто думал о завтрашнем дне и вкладывал деньги в производство. А кто с убытком работал и раньше не платил, тот и сейчас не платит, что с него взять. В результате, государство в 2002 году налогов на прибыль собрало на 11,5 процентов меньше. Кто за глупость ответит?

А вот смотрите, Борис Васильевич, вы говорили, что с 1995 года у вас постоянно идет рост объемов производства. Можно это рассматривать как признак подъема экономики страны?

— Нет. Мы являемся исключением из правил. А в промышленности износ основных фондов достиг критического уровня, и то, что мы делаем, — это капля в море.

А без станков, по сути, нет промышленности?

— А как же… Промышленность — это прежде всего станки. Что бы вы ни изготавливали — от гайки до микросхемы, везде нужны станки.

Но наши реформаторы твердят о росте экономики, о стабилизации и обещают, что вот-вот мы будем жить в раю.

— Пусть это останется на их совести. Раньше, как только оборудование запускалось в производство, на него сразу шли амортизационные отчисления. Средства из года в год накапливались на специальных счетах, их нельзя было тратить, и таким образом я мог через несколько лет приобрести новое оборудование. Сейчас ничего этого нет, а огромная инфляция не позволяет накапливать, потому что на эти деньги будет не купить и четвертую часть нужного оборудования.

Что бы вы сказали президенту, случись попасть к нему на прием?

— Я бы сказал, что его по многим вопросам дезинформируют и что нужно резко, именно резко сокращать число чиновников.

Так бы прямо и сказали?

— А что? Я всегда говорил, что считаю нужным, хотя не всегда это нравилось. По этой причине в советское время у меня было 13 выговоров по партийной линии, однако потом все же оказывалось, что я был прав.

Как у вас складываются отношения с местной властью?

— Нормально. Нам не мешают. Но поймите, местная власть не определяет правила игры. Вся свистопляска идет из Москвы. Возьмите хотя бы Таможенный кодекс. Он был создан в 1993 году, когда рынок только складывался; потом его без конца дополняли инструкциями и приказами. Это тысячи документов. Они уже сами не знают, что наиздавали, но продолжают издавать и издавать. Сегодня я читаю экономические газеты и практически в каждом номере нахожу приказ Таможенного комитета. Там черт ногу сломит. Поэтому директор предприятия может рассчитывать только на себя. Мне приходится заниматься самому всеми вопросами. Нет таких вопросов, которыми бы я не занимался. Я понял, что если не буду заниматься административными вопросами, юридическими, внешними связями, экономикой, то нас просто сожрут.

Скажу откровенно, я бы не смог работать руководителем предприятия. Один раз плюнул бы на все и ушел, пропади оно пропадом. Как вы держитесь?

— Я где-то с вами согласен. Я уже устал судиться. Я в прошлом году лично присутствовал на судах 22 раза. Все процессы выиграл, иногда в кассационном порядке, но каких нервов это стоило. И я иногда сам думаю: зачем мне все это нужно? Но дело в том, что это уже как бы традиция, я не могу отступиться. Все это создавал брат, потом продолжал я. Потом, значит, люди… Люди мне поверили. И как теперь их обмануть и бросить? Я даже не представляю.

Вот бы правительству такое чувство ответственности! Вы хоть отдыхаете, Борис Васильевич?

— Отдыха, к сожалению, не получается. Я трудоголик. В отпуске только числюсь, а сам практически каждый день бываю на заводе.

Помогает спортивная закалка. Раньше очень усиленно занимался спортом, почти до 55 лет. Был мастером спорта по хоккею с шайбой, по многим другим видам спорта имел 1-й разряд. Теперь только зарядкой занимаюсь каждый день и каждый день хожу пешком 5 км, никакими машинами не пользуюсь. Это, конечно, поддерживает.

В выходные дни работаю на даче, хотя дача — это громко сказано. У нас участок 4 сотки и домик площадью всего 12 квадратных метров, но рядом лес, и мне там очень нравится.

Спасибо за беседу.

 

2002 год.