Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

 

Саженцы Татьяны Иноземцевой

 

Иноземцева Татьяна Николаевна живет в глубинке, куда автобус из райцентра ходит раз в неделю, и глубинка эта кажется мне русской резервацией.

Живет в скромном достатке, но по богатству души ни один российский олигарх близко рядом не стоит с Татьяной Николаевной.

А рассказы Иноземцевой — это россыпи алмазов. Они, может быть, не обработаны по всем канонам литературного мастерства, но они неизмеримо дороже фальшивых бриллиантов многих нынешних маститых литераторов.

 

 

Есть у вас, Татьяна Николаевна, пронзительный рассказ «Подарок». Я не удержусь и два абзаца приведу: «Томку считают в классе счастливым человеком. Детдомовцы, у которых родных совсем нет, ей завидуют. Каждый день они наблюдают, как Томка украдкой ссыпает в бумажный пакетик сахарный песок. В столовой на столы перед обедом выставляют стаканы с сахарным песком на донце. Чай по стаканам дежурный разливает позже. Под носик пузатого чайника Томка подносит всегда пустой стакан и говорит, что любит чай без сахара. Но все в классе знают, что сахарный песок Томка собирает матери. Накопит и отдаст тете Кате, двоюродной сестре матери, чтобы та унесла с передачкой сахар матери в тюрьму.

Когда воспитательница приносит поздравительную открытку Томке к празднику, ей завидуют еще больше. Томка словно на крыльях летает, всем показывает и хвастается: «Мамка прислала!» Открытки красивые, с цветами. Подружки от зависти плачут иногда. Им такую открытку никто не пришлет. Ну и что, что Томкина мама в тюрьме. Девченки не сомневаются, что она хорошая. Плохая не прислала бы открытку. И Томка для плохой не стала бы копить песок»-Замечательный рассказ, Татьяна Николаевна, и хоть, конечно, трудно вспоминать, скажите все-таки, насколько он автобиографичен?

— Я до сих пор затрудняюсь, как правильно назвать тот дом, где я выросла: детдом или школа-интернат. Кажется, раньше это был детдом и многие взрослые по привычке его так называли. Но к тому времени, когда я туда попала, вроде переименовали в школу-интернат, хотя классов у нас не было и мы ходили в общую сельскую школу, и деревенская ребятня нас дразнила инкубаторскими.

Я была в детдоме одной из немногих при живых родителях. Попала туда в 11 лет. Случилось это так. В семье у нас было четверо детей. Отец был единственным кормильцем. Мать занималась детьми. Отец поехал в соседнюю область на заработки и пропал. Мать все время твердила: «Он нас бросил». Доплакалась до того, что вставать с постели не могла. Мы голодали. Нас кормила вся деревня. Кто полбуханки хлеба принесет, кто молока. Я ненавидела этих людей, кричала: «Заберите свой хлеб, мы не нищие!» — И бросала в них этим хлебом, вместо того, чтобы благодарить.

Прознав о нашем положении, приехала мамина сестра из Горького. Приехала и определила нас, троих старших в Детский дом. Брата Леню, ему было 9 лет, меня и Ольгу, старшую сестру, ей едва исполнилось тринадцать.

Позже выяснилось, что когда отец поехал искать работу, его парализовало в дороге. Отца сняли с поезда, доставили в больницу. Он не мог о себе ничего сообщить. Когда ему стало лучше, вернулся домой, но кормильцем уже быть не мог и нас не стали забирать из детдома. Отец стал беспомощным, не мог даже сам одеваться. Врачи признали его, бывшего фронтовика, имевшего ранения и контузии, инвалидом. Пенсию назначили 23 рубля. Этих денег хватало на один батон в день. И они жили на эти 23 рубля втроем.

Вы спрашивали про рассказ «Подарок»… Это рассказ о моей подруге однокласснице, мы жили в одной комнате; она копила сахарный песок для матери, а мама у нее была в тюрьме. Но автор все равно сам должен пережить, неавтобиографичной прозы не бывает.

Чем запомнилась жизнь в Детском доме?

Сейчас, спустя десятки лет, мало что осталось в памяти, но помню, что заправляла свою кровать так, чтоб покрывало свисало до пола, забиралась под кровать, как в нору и ревела, но старалась не всхлипывать и не шмыгать носом, чтоб никто не слышал. Эту мою пряталку никто не разгадал до самого выпускного вечера. А уединиться в этом муравейнике из сотен детей больше было негде.

Наш детский дом считался если не лучшим, то одним из лучших в области. Единственное, что для всех детдомовцев, и я — не исключение, самое тяжелое наследие — это комплекс неполноценности, который преследует потом всю жизнь. Надо бы как-то с этим бороться, придумать какое-то лекарство. Не знаю, какое, но жить с этим нельзя. Все время чувствуешь себя неполноценным человеком, инопланетянином среди людей.

Но запечатлелось в памяти другое. Родители нас брали на каникулы домой, но прокормить не могли и устраивали летом на работу. Брат работал на кирпичном заводе, мы с сестрой — на сырзаводе. В мои обязанности на заводе (мне было одно лето 12, потом 13, затем 14 лет) входило: запрячь лошадь, нарубить ломом лед на леднике, погрузить лед в телегу, привезти на завод и перетаскать в чан, где охлаждались сливки. Потом я ставила в телегу дюжину бидонов (по 40 литров) и отправлялась до ближайшего колодца, доставала ведром воду из него, заполняла бидоны, привозила на завод, заносила в помещение. Водопроводов не было. И так — без выходных, мы подменяли взрослых, они уходили в отпуск.

Если дома ждал такой тяжелый труд, то почему нельзя было остаться в интернате?

— Домой хотелось! Помню такой эпизод. Детей на каникулы разбирали родственники и просто чужие сердобольные люди. Уже почти всех разобрали, а за нами мать не пришла. Отец ходил с трудом, с клюшкой, должна была прийти мать. А так не отпускали.

Почему мать не пришла, теперь не помню, может быть, не здоровилось. Когда забирали последнего ребенка, я стояла на лестнице, смотрела на дверь и слезы текли по щекам.

Подошла незнакомая женщина, сказала: «Тебя некому взять? Поехали ко мне».

Я крикнула: «Нет», разрыдалась и убежала к себе в комнату, забилась в свою пряталку под кровать, хотя прятаться было не от кого, в комнате я одна осталась.

Не могу сказать, что дома было плохо. Родители были не пьющие, мать за всю жизнь ни одной стопки не выпила, была верующим человеком. Отец иногда выпивал, но крайне редко. Не помню, чтобы они ссорились. И, хоть приходилось тяжело работать, но домой сильно хотелось. В семье было свободно.

В интернате вставали по горну, за несколько секунд одевались, по горну, как горох, высыпали в любую погоду на зарядку; по горну недружным строем топали в столовую, потом в школу и отлучиться никуда было нельзя. А душу распаляли детские мечты, которые осуществить можно было только на свободе, за пределами казенного дома. Например, у меня была мечта встретить летом рассвет далеко за селом над высоким берегом реки и стоять на краю обрыва, как на краю земли.

Останься я на лето в интернате, кто из воспитателей взял бы на себя ответственность отпустить меня в такой поход?

А то, что нас родители на летние каникулы устраивали на работу — это хорошо — мы трое старших выросли и стали трудоголиками. Я ни в чем родителей не виню. Им война жизнь искалечила. Жили мы на подножном корму. Этому нас научили не родители, а такая же прожорливая, как и мы, деревенская ребятня. В природе все есть для того, чтобы человек мог прокормиться.

Я, например, до сих пор не выращиваю в огороде салаты, петрушки, щавель, сельдерей. Зачем? Зелень есть в природе и целебнее гораздо.

Например?

— Вы пробовали когда-нибудь суп «кудрявый»? Всего пять минут его готовить. Доводите воду до кипения, кладете специи и соль, разбиваете в кипяток яйцо, тотчас разбалтываете его, всыпаете вермишель. Когда вода опять закипит, высыпаете мелко нарезанную молодую крапиву, чем больше, тем лучше, перемешиваете, закрываете крышкой и выключаете газ. Варить не надо. Даете постоять минут десять, заправляете сметаной или майонезом и ешьте на здоровье. Еще и добавки попросите.

Но самым трудным для меня периодом было время в техникуме, а не в Детском доме. В сельскохозяйственный техникум в Галиче я поступила в 1966 году. Из одежды у меня было только то, в чем ушла из интерната: демисезонное зеленое пальто, похожее на шинель; школьная форма, коричневое платье, у которого пришлось отрезать рукава, потому что они на локтях продырявились, и резиновые сапоги.

Носки быстро износились, и я ходила на занятия из общежития с окраины города зимой в резиновых сапогах на босу ногу. Ноги промерзали и приходилось бежать бегом.

Однажды меня лишили стипендии. Это была катастрофа. Я неплохо играла в баскетбол, меня зачислили в баскетбольную команду. Тренировки почему-то считались факультативами урока физкультуры. На тренировки ходила в когда-то синем, вылинявшем до серого, тонком хлопчато-бумажном трико, зашитом на коленках. Физрук сказал: «Если ты еще раз придешь в этом костюме на тренировку, я поставлю тебе двойку по физкультуре. Ты позоришь всю команду».

Ни в чем другом прийти я не могла, у меня просто ничего больше не было, мне поставили двойку и лишили стипендии.

Первое время я ходила на уроки, а потом ходить перестала — сильно кружилась голова. И это был самый трудный период моей жизни, этот, а не в Детском доме.

Когда вы написали свои первые стихи?

— Первое стихотворение написала, когда училась в пятом классе, мне было одиннадцать лет. Когда накопилось с десяток стихотворений, попросила старшую сестру показать стихи учительнице литературы. Ни один подсудимый не ждал с таким страхом приговор, как ждала я, что скажет учительница. Сестра пришла. Спрашиваю: «Ну, что она сказала?» — «Да, ничего». — «Как, ничего?» — «Так и сказала: «Ничего»

Такая рецензия меня не удовлетворила, и я послала стихи в районную газету. Стихи опубликовали, и это была моя первая публикация.

Когда училась в техникуме, посылала стихи в областную молодежную газету, но каждый раз под другой фамилией, потому что стеснялась однокурсниц. Напридумывала кучу псевдонимов. И когда писатель Михаил Зайцев однажды задался целью разыскать хотя бы одну из поэтесс, живущих в общежитии, то никого не нашел. Узнала я об этом позже.

А самым огорчительным было то, что за стихи на адрес общежития приходили переводы с небольшими гонорарами. Жила я на одну стипендию, её катастрофически не хватало, но получать переводы не могла: у меня была своя, непридуманная фамилия.

Позже публиковалась в центральных газетах и журналах. Например, в семидесятых годах журнал «Советский Союз» расходился во многих странах мира. В нем был фотоочерк обо мне. Я уже работала в совхозе главным агрономом. Снимки делал Виталий Арутюнов — с этими фотографиями он потом получил первый приз на международной фотовыставке в Польше. А текст писал известный журналист Мелик Карамов. Обо мне в те годы много писали, я что называется «зазвездилась», а Карамов — приземлил.

Побывав в Аносове, перед отъездом он сказал: «Это работа журналиста — из дерьма делать конфетку и я, конечно, сделаю, раз меня послали, но ты знай — нет в тебе ничего такого, о чем стоила бы заявлять на целый мир» Как я ревела от обиды, как я его ненавидела. Но прошли годы, я многое поняла и о своих стихах сорокалетней давности могу теперь судить непредвзято: да, хороших стихов было мало, и набрать из них даже на одну газетную подборку было сложно. Да и в роли агронома я себя ничем особенным не проявила.

Напрасно вы, Татьяна Николаевна, самое главное — быть человеком, и вы вышли в люди, несмотря ни на что, а журналист Карамов, который и в журнал-то этот глянцевый, скорей всего, попал по блату, боюсь, что до конца своей жизни человеком так и не стал. Однако мы немного отвлеклись и нарушаем хронологию. Когда вы закончили техникум и как дальше складывалась жизнь?

— Сельскохозяйственный техникум в Галиче я закончила в 1969 году. Меня по распределению направили агрономом в Ильинское отделение совхоза «Матвеевский» Парфёновского района Костромской области. Год проработала агрономом отделения, потом поставили главным агрономом совхоза. Это в 20-то лет! Сельскохозяйственный институт окончила уже заочно.

Вышла замуж. С мужем отношения не ладились. Сыну было три года, когда отец-студент впервые взял его на руки. Ребенок вырывался от него как от чужого. Разошлась с мужем в 1985 году. Мне было 35 лет. А первый раз подала на развод, спустя год после замужества, но суд дал срок на примирение, и я жалею, что не довела дело до конца. В заботах пробегало время, некогда было головы поднять. Я жила жизнью рабочей лошади. Когда рабочий день на производстве и подворье приближается к 20 часам в сутки, уже не до творчества, но как-то успевала и выкраивала каждую минутку.

Вы успели за повесть «Запашка» стать лауреатом Всесоюзного литературного конкурса, а за труд на сельской ниве успели орден «Знак Почета» получить. Это завидные успехи.

— Первая книжка у меня вышла в 1977 году и через два года приняли в Союз писателей. Мне было 27 лет. Но потом сельского хозяйства в нашей деревне не стало. Трудно назвать день и час, когда в конкретном селе не стало сельского хозяйства. Умирание длилось долго. Примерно десять лет сокращалось поголовье и посевные площади. Сейчас нет ни одной коровы, за исключением десятка коров на частных подворьях. Поля заросли лесом. И мне, бывшему агроному горько от того, что десятки тысяч гектаров пашни в районе утрачены безвозвратно. Где совсем недавно сеяли рожь, овес, лен, клевер — исконно наши культуры, — люди собирают грибы. Эти горевые гектары наши предки отвоевывали у леса великим трудом, а мы бездумно потеряли и мысли сами по себе сложились у меня в стихи.

Мой дед убит. Он недруг кулака.

Хотел земли. Обрел её в могиле.

Плывут над той межою облака,

Которую они не поделили.

Я — агроном, и на своем веку

Немало разных распрей повидала —

За клин овса, за сенокос в логу…

Земли все время людям не хватало.

Теперь другие времена пришли.

За землю драться земляки устали.

Крестьяне отказались от земли,

И не враги — чиновники достали.

Я стала работать в районной газете, ходила на работу за десять километров пешком. Не от работы, а от ходьбы уставала.

А домой вернешься — вторая смена начинается: огород, сад, саженцы, корова, лошадь, овцы… И так до сегодняшнего дня, без единого выходного, и сейчас в свои 65 лет работаю так, что односельчане мою занятость считают ненормальной.

Подождите, Татьяна Николаевна, мы опять куда-то вперед забегаем, а в жизни было много интересного. Вы были, например, лауреатом премии: «За творческое отношение к сельскому труду», и премию вручали вам в Швейцарии.

— Это уже в 1996 году я каким-то образом стала лауреатом международной премии. Мне не ясна мотивация, почему выбор пал на меня. Я не совершила никаких подвигов, просто ходила на работу в редакцию за десять километров, кроме того держала корову, лошадь, выращивала саженцы, занималась плетением из ивы и писала книги. Наверное, сумма этих занятостей и сыграла роль. Но мне не хотелось ехать на получение премии в Швейцарию. Полдеревни женщин пришлось просить, чтобы заменили меня по хозяйству. Поехала с тяжелым сердцем.

Но в самой Женеве как-то отключилась от переживаний за дом. Нас тепло приняли.

Единственный раз я была за границей.

В Женеве возле магазинов стояли мандариновые деревца в кадочках. Они были искусственные. И от Женевы у меня остались впечатления, что очень много украшательства искусственного, в том числе и в людях.

Для нас организовали несколько экскурсий, и больше всего меня впечатлил промышленный сад, где трудоемкость сбора урожая сведена к минимуму. Русские люди избалованы обилием земли, а там каждый сантиметр с любовью и радением возделан. Воистину, мы бедны, потому, что богаты и не знаем цены земли.

Водили нас на экскурсию в частный дом, чтобы показать, как они живут. Запомнилось, что в доме было много картин, и среди них — старинная икона. Не в красном углу, а на стене висела просто как картина, и выплеснулись у меня стихи:

В Женеве русская икона

Как на чужбине сирота…

В Женеве хорошо, но дома лучше. Если еще раз предложат поучаствовать в каком-то конкурсе, я откажусь.

Вы руководили Костромской писательской организацией.

— В 1997 году на общем собрании Костромской областной писательской организации произошел раскол. Из неё вышла группа писателей, несогласных с методом руководства, и создала новую структуру. Меня попросили возглавить новую организацию, и я переехала в Кострому. Три года работала на этом поприще. В основном это была работа с молодыми литераторами и литобъединениями; консультировала, рецензировала, редактировала первые книги.

Вела литературную страницу в областной молодежной газете. Одну колонку в этой странице ввела для начинающих и назвала: «Литературный ликбез».

По названию колонки молодые остроумные борзописцы за глаза стали звать меня Литбесом. Я не обижалась. И сейчас только улыбаюсь, когда вспоминаю об этом. Горечь вызывало у меня другое.

Я посылала в центральные издания сильные подборки стихов наших костромских поэтов. Но ни одна из них ни разу не была опубликована. В то же время сплошь и рядом печатались слабые, бездарные, технически безграмотные стихи. Сделала вывод: сильно развита клановость, печатают по знакомству.

Увы, Татьяна Николаевна, увы. Многие писатели, которые сегодня на слуху, не создали ничего лучше ваших рассказов. У них дело поставлено на поток, а у вас каждый рассказ — штучная работа и заверена работа оттиском души.

— Что вы? Что вы? У меня много слабых рассказов. Я горжусь одной своей книгой: «Алиби для Зевса». Горжусь, потому что это мое открытие в мифологии, ничего подобного я не встречала ни у одного из ученых мужей. И даже привередливый В.И. Константинов в предисловии к этой книге написал: «Блестящие частные догадки и озарения сделали книгу интеллектуальным пиршеством для пытливого ума». Но сейчас я ничего не пишу. После руководства областной писательской организацией осела у себя в Аносово и почти безвылазно живу здесь десять лет.

Вас сегодня можно назвать фермером?

— Люди часто путают. Я, конечно, не подпадаю под понятие личное подсобное хозяйство, потому что саженцы выращиваю заведомо на продажу, а не для личного потребления. Однако наемных работников у меня нет, я все делаю своими руками, буквально вручную, поскольку техники тоже нет. Держу у себя в хозяйстве уток, гусей, кур, козу, кошку и собаку.

Выжить нелегко. Если бы не получала пенсию, то на доход от земли и подворья бы не прожила. Но это не вина государства. Причина в особенностях моего характера. Я не могу лишить жизни птицу за то, что она вышла из продуктивного возраста. Мне жаль животных. Я отношусь к ним, как к членам семьи. Мои пернатые пенсионеры становятся обузой, кормить их накладно, но я ничего не могу с собой поделать.

Конечно, производительность моего хозяйства невелика, хотя работаю на пределе сил. Все-таки мне 65 лет. Основная моя продукция — саженцы. В среднем продаю около 300 саженцев в год — главным образом — яблони. В моем саду более 80 сортов яблоневых деревьев. В небольшом количестве выращиваю посадочный материал груши, винограда, смородины, крыжовника, фундука, жимолости, клубники, сливы, алычи.

Плоды и ягоды для меня являются как бы побочной продукцией, которую тоже продаю, иногда её бывает довольно много.

Но разве у вас есть время стоять на рынке?

— Нет, на рынке я не стою. На яйца, фрукты, ягоды и прочее у меня есть постоянные покупатели. Созваниваемся, один раз в неделю привожу в райцентр, подходят, разбирают.

А саженцы?

— Когда-то ездила я с саженцами по соседним и не только соседним районам области, но теперь это нецелесообразно. По саженцам предложение на рынке превышает спрос, привозят из других областей. Привозят саженцы в человеческий рост. Хотя чем саженец крупней, тем хуже переносит пересадку. Мне с такими торговцами трудно тягаться. Можно, конечно, вырастить двухметровую яблоню-трехлетку, но у меня потом не хватит сил её выкапывать.

Сын не помогает?

— Сын Михаил живет далеко, в Сибири. Он окончил институт, инженер-электрик по образованию, работает по специальности. У него двое сыновей. Так уж повелось, что по линии отца в роду никогда не было девочек.

За саженцами ко мне приезжают на дом. Даю попробовать плоды с дерева, чтобы определились с сортом, разрешаю выбрать саженец на грядке, какой глянется.

Приезжают из соседних районов, увозят в другие области.

Я сначала проверяю сорт на пригодность к выращиванию именно в наших климатических условиях, и, только убедившись в его пригодности, предлагаю на продажу. Не могу похвастаться высокой рентабельностью, потому что сортоиспытание — дело затратное. Но я Водолей по гороскопу, а Водолеи по своей натуре экспериментаторы. Сад удовлетворяет мой неутомимый голод экспериментатора. Сейчас пытаюсь нащупать «наши» сорта винограда. Опыт работы с виноградом у меня пока невелик. Без сада я умерла бы от тоски. Экспериментирую с культурами и сортами, со способами и сроками прививки, пытаюсь выводить новые сорта. Три десятка лет я занимаюсь саженцами.

В детстве мечтала иметь дом, сад и лошадь. Лошадь у меня была много лет, теперь её содержание мне не по силам.

В детстве очень хотелось яблок, их вкуса мы не знали. Теперь у меня яблок видимо-невидимо. Устаю до изнеможения, но чувствую себя счастливым человеком.

Так для счастья мало надо?

— А много ли для счастья надо? Дом и сад!

Сад — да, согласен, не зря в сознании людей рай неразрывно связан с садом.

— Материальная сторона дела меня всегда меньше всего интересовала. Доброе имя дороже денег.

Ой и не говорите так, Татьяна Николаевна, а то на доброе имя введут налог.

— К человеку возвращается все сторицей. В районной библиотеке, я очень благодарна этому женскому коллективу, отмечали мой 65-летний юбилей. Мне столько добрых слов наговорили, столько подарков и цветов надарили, что это дорогого стоит. И как я могу дать им яблоко, которое их не обрадует.

Я все время говорю: «Россия — это глубинка. В Москве России нет». Нас здесь мало, один человек на квадратный километр, мы не ангелы, но мы знаем слабые и сильные стороны друг друга, притираемся характерами и живем одной большой семьей.

Как сложилась судьба брата и сестры, которые были вместе с вами в детском доме?

— Брат Лёня закончил мореходное училище в Мурманске и до ухода на пенсию работал радистом на кораблях торгового флота, побывал во многих странах мира.

Старшая сестра Ольга окончила педагогическое училище, потом институт, живет в Иркутской области и до сих пор работает учителем физики и математики. Больше всех я привязана к старшей сестре.

Татьяна Николаевна, всему я верю, а вот тому, что вы сейчас не пишите — поверить не могу.

— Я вам говорила, что горжусь своей книгой «Алиби для Зевса». Это не совсем так. Горжусь я своей догадкой, своим открытием, своим прозрением в мифологии, а не книгой. Огрехов в книге предостаточно, над ней работать и работать.

За чтение древнегреческой мифологии я принималась неоднократно. Притягивала какая-то тайна. Чтение давалось с трудом. И вот снова в зрелом возрасте, взяла в руки книгу «Легенды и мифы Древней Греции». Читала и морщилась: фу, какой развратник этот Зевс! Женат, но нарожал на стороне детей. Некоторые из любовниц — его внучки и правнучки, да и жена Гера — сестра… Что-то тут не так. И я стала искать алиби для Зевса.

Коротко скажу о сути своего открытия. Изначально язык был один и письменность едина. Это были не буквы, а знаки, образы. Приведу один пример. Мои друзья привезли мне в подарок из Египта безделушку, брелок с изображением кошки. Они сказали, что кошка в Египте символизирует счастье. В России то же самое. Прежде чем въехать в новый дом, новоселы впускают туда кошку, то есть впускают счастье. И символ этот восходит к латинскому языку, первоязыку. На латинском «кошка» — «фелица», что в переводе на русский означает счастье.

Тысячи лет назад люди знали: миром правят знаки и символы. Подсознание «мыслит» не словами, а образами и символами.

На бытовом уровне мифологию знают все, я же попыталась её прочесть на языке символов. Язык символов не требует перевода. Троянский конь — это образное осмысление самой мифологии: важно не то, что снаружи, а то, что внутри. Городские грамотеи-филологи считают себя культурной элитой, они со знанием дела выхолостили язык, обеднили его. Нас приучили говорить, писать и даже думать на усредненном русском языке, который безвкусен, как дистиллированная вода.

Издав «Алиби для Зевса», я отказалась дальше разрабатывать эту золотую жилу, потому что испугалась. Мне меньше всего хотелось стать изобретателем «атомной бомбы» в сфере психологии.

И сейчас я ничего не пишу, но я накапливаю информацию, осмысливаю, вынашиваю, хочу довести книгу «Алиби для Зевса» до ума. В том виде, в каком она есть, она меня не устраивает.

И вот уже рассказ договаривает за Татьяну Николаевну слова: «Осенью десятки плодовых деревьев в моем саду ломятся от урожая. Кормлю яблоками коз, их хватает на всю зиму. Не выбрасываю семена. Собираю их и выношу за деревню. Сею яблони, сливы, груши по краям заброшенных полей, столь же невостребованных, как деревня с её последними стареющими жителями. Сею с мыслью: свидетельствуйте! Скоро ни деревни, ни меня не станет. Вопреки законам бытия не своей рукой, а вашей веткой я протягиваю яблоко зашедшему случайно в эти места путнику. Свидетельствуйте, что здесь жили люди».Я дочитываю книгу Иноземцевой и почему-то думаю, что кто разводит на земле сады, тот готовит себе место в райских кущах.

 

2015 год.