Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

 

В натуральную величину

 

В век физики и в век бесправия правозащитниками чаще всего выступают физики. Возможно, это Божий промысел. И если бы художник Васнецов был нашим современником, то вместо трех богатырей изобразил бы докторов наук и академиков.

Вряд ли надо представлять руководителя Общероссийского движения «За права человека» и главу фонда «В защиту прав заключенных» Льва Александровича Пономарева. Он облачен в доспехи из картона, но на поле брани вышел в полный рост.

 

 

Лев Александрович, вы родились 2 сентября 1941 года в Томске. Шла страшная война, и родительское счастье, надо думать, омрачалось страхом и тревогами. Кто были ваши родители?

— Я родился в семье студентов. Отец учился в Томском институте железнодорожного транспорта. Он собирался после школы поступать в авиационное учебное заведение, но документы у него не приняли: он был сыном раскулаченного. Мама училась в медучилище.

Война моих родителей разлучила. Отца отправили в прифронтовую полосу, где он отвечал за подвижность железнодорожных составов. Это была очень ответственная работа. Отец скупо рассказывал, что не высыпался и спал буквально на ходу.

Мама со мной вместе поехала в Акмолинск, в Казахстан, и работала в госпитале для тяжелораненых. Приходила на работу, оставляла меня на солдат, и они меня нянчили.

В конце войны родители соединились. Отец уже работал в управлении Московской железной дороги. Жили мы сначала в Кашире, а в 1953 году перебрались в Москву.

Как звали ваших родителей?

— Ирина Николаевна и Александр Александрович.

Почему они выбрали для вас такое имя? Для Томска образца тех лет это, пожалуй, экзотично.

— Бабушка такое имя предложила. Она была почитательницей Льва Толстого и настояла, чтобы меня так нарекли. Но я бабушкиных надежд не оправдал, писателем не стал, хотя и воспитан, можно сказать, на русской литературе, а вот мой дядя, мамин брат, Сергей Николаевич Марков был довольно известным советским писателем, членом Союза писателей СССР и членом Географического общества. Он написал несколько очень интересных книг о русских первооткрывателях и об исследователях Аляски.

1953 год. Смерть Сталина. Вам было почти 12 лет, и, наверное, вы помните, как это «всенародное горе» восприняли у вас в семье?

— Восприняли без всякой драмы, я бы даже сказал, холодно. Но мне запомнилась эта дата по другому поводу. В тот день я в школе поссорился из-за чернильницы, которую то ли я на кого-то пролил, то ли на меня пролили. Вот это событие запомнилось и заслонило от меня смерть Сталина.

Вы были задиристым в детстве?

— Нет, я не был таким, конечно. Я скорей был маменькин сынок. Все читал, что попадалось под руку. Шпана меня не принимала за своего. Я был для них чужой. Но сейчас я защищаю уголовников, так судьба сложилась, потому что государство оказалось хуже их.

Я примерно с десятого класса воспринимал советскую действительность достаточно критически. У меня было ощущение, что ложь насквозь пронизывает общество. В комсомоле, например, я не мог бы заниматься какой-то деятельностью, потому что должен был насиловать себя. Я увлекался журналами «Техника — молодежи», «Знание — сила», в них не было идеологии, и я интуитивно чувствовал, что учиться в техническом вузе лучше. Поэтому в 1958 году поступил в МФТИ.

Вы окончили МФТИ, потом учились в аспирантуре, занимались научной деятельностью, преподавали. В 1981 году защитили диссертацию и стали доктором физико-математических наук. Вам было 40 лет. Но вы скоро бросили науку и с головой ушли в политику. Почему?

— Я, наверное, родился для общественной деятельности, но поскольку в советское время нельзя было такой деятельностью заниматься, то вынужден был уйти в науку, хотя это не мое.

В советское время доктор наук был обеспеченным человеком?

— Моя последняя зарплата составляла пятьсот рублей. Это была большая зарплата.

Не жалели, что ушли с работы?

— Не жалел. Я принадлежал к кругу людей, близких к физику Юрию Орлову, создателю московской Хельсинкской группы. Активным диссидентом не был, но сочувствовал им.

Первым моим открытым противопоставлением себя системе стала поездка к Юрию Орлову в ссылку, куда я вызвался сопровождать его жену. Это был 1984 год. А потом, вы знаете, Юрия Орлова обменяли на советского шпиона, который был арестован в США. Это уже был 1985 год.

К власти в Советском Союзе пришел Горбачев. Я сначала не верил, что будут проводиться знаковые преобразования, но, когда выпустили академика Сахарова, понял, что происходит что-то серьёзное. Но я считал, что перестройку надо начинать с увековечения памяти людей, которые были репрессированы, поэтому вошел в инициативную группу по созданию общества «Мемориал». Вот с этого, можно сказать, началась моя общественная деятельность.

Вы известный человек, Лев Александрович, что-то в вашей деятельности импонирует, что-то вызывает неприятие, но хочется во всем разобраться и спокойно поговорить. Вы готовы к такому разговору?

— Давайте, давайте.

Вы были депутатом Верховного Совета, того самого, который в октябре 1993 года был расстрелян из танковых орудий. Как вы оцениваете эти события с позиции прошедших лет?

— Я оцениваю этот расстрел как акт отчаяния. Неуклюжий акт. Но при этом считаю, что оппозиция подняла вооруженный мятеж, и у Ельцина не было выбора. Я не оправдываю стрельбу по Белому дому, но если бы в противостоянии между Ельциным и Верховным Советом победили Хасбулатов и Руцкой, то было бы еще хуже и повлекло бы за собой распад России. Вы представляете себе интеллектуальный уровень Руцкого? А я его знаю.

По-вашему, у Ельцина уровень был выше?

— Конечно!

Значит, это именно в силу своего высокого интеллектуального уровня он на виду у всех мочился на шасси самолёта во время своего официального визита в США?

— Это, понимаете… Как вам сказать… Я с Ельциным встречался десятки раз и могу точно сказать, что он был умным, думающим человеком, но — да, он был подвержен этой болезни, которая широко распространена в России, и допускал безобразные выходки.

Нет, Лев Александрович, вы меня не убедили и в оценке личности и роли Ельцина мы с вами диаметрально расходимся.

— Ничего страшного. 

Что, на ваш взгляд, в СССР было разумным и можно пожалеть, что потеряли?

— Это сложный вопрос. И спорный вопрос. Я согласен, что не должно быть большого разрыва в заработной плате, как мы сейчас в России наблюдаем. У нас сейчас дикий, совершенно дикий капитализм. А в СССР был дикий социализм. Ни там ничего хорошего, на мой взгляд, не было, ни здесь ничего нет.

Жорес Иванович Алфёров, лауреат Нобелевской премии по физике, можно сказать, ваш коллега, депутат Госдумы и член фракции КПРФ. Как вы к нему относитесь?

— Я лично с ним не общался, но у него много справедливых мыслей. Он защищал Академию наук. Я к нему вполне лояльно отношусь и солидарен с ним по многим вопросам.

Возможно в принципе объединить ваши усилия, чтобы влиять на власть?

— Теоретически да, наверное, но я сегодня поглощен правозащитной деятельностью и политикой в чистом виде не занимаюсь.

Вы возглавляете фонд «В защиту прав заключённых», но как можно защищать то, чего нет. Я сам бывший сиделец и могу свидетельствовать, что никаких прав у заключённых нет. Они бесправны.

— Я догадываюсь об этом, я хорошо знаю ситуацию в колониях. Но все равно надо людям помогать, а я имею возможность выводить проблемы на достаточно высокий уровень, пока меня ещё терпят. Поэтому делаю, что могу.

А я ничуть не умаляю ваших заслуг. И ваш журнал, он просачивается на зону, для зэков что бальзам на душу. Вы делаете благородное, великое, благое дело, и остается только пожалеть, что власть настроена к правозащитникам враждебно.

— Власть сама себя не может реформировать. Власть находится в руках силовиков, и правозащитники оказываются оппонентами силовиков. Они видят в нас своих врагов. Но пока мы живы, мы работаем. Пусть преобразования идут медленно, пусть черепашьим шагом, но надо делать все, чтобы не было крови.

Страшно не бывает, не боитесь, что убьют из-за угла?

— Страха нет, нет этого чувства, потому что я выбрал себе судьбу, а от судьбы никуда не уйдешь. Мне интересно жить, когда я противостою насилию, когда живу в борьбе. У меня впереди не так много лет, наверное, осталось. И я заметил, кстати, что правозащитной деятельностью «грешат» люди демократических взглядов, а те, кто именует себя патриотами, вопросы эти никогда не поднимают.

Разоблачать «мировую закулису» и хаять президента США или канцлера Германии куда как безопасней. Но думаю, что нынче на мякине никого не проведешь и такой «патриотизм» скоро обанкротится. Сколько раз вас подвергали административному аресту?

— Три или четыре раза, я уже не помню. Первый раз арестовали за Беслан, была годовщина событий в Беслане. Я сделал заявку на пикет напротив ФСБ на Лубянской площади, рядом с Соловецким камнем. Мне отказали. На каком основании? Я имею право, и я вышел это право реализовать.

У нас в стране правозащитник ходит как по лезвию ножа. Бедность не одолевает фонд, Лев Александрович?

— Одолевает. Одолевает. Зарплата наших сотрудников ниже средней по Москве, хотя у них по два высших образования. Мы пока ещё не нашли замены иностранным грантам. Нам пришлось от этих грантов отказаться, чтобы нам не вешали ярлык иностранных агентов. И мы в действительности ими не являемся. Это ложь. Мы не будем эту ложь поддерживать. Мы если и являемся чьими-то агентами, то только наших, российских граждан, потому что защищаем их права.

Удивительное дело! Эти гранты, неважно, от кого они получены — от иностранцев или инопланетян, работали на то, чтобы улучшить общество, сделать его цивилизованным и правовым. Да такие гранты надо привлекать как инвестиции, вместо этого затеяли нелепую возню…

— Мы получаем президентский грант, я сам инициировал получение его, но средств не хватает. А что касается работы с гражданами, то она ведется на безвозмездной основе, и мы денег с людей не берем. Это кодекс правозащитника.

Давайте отрешимся от забот .Ваши увлечения? Я слышал, что вы пробовали себя в живописи?

— Вот это мой автопортрет. — Пономарев кивает головой на боковую стенку. — Мне интересны только портреты, но сейчас я ничего не пишу, я писал лет 30 — 40 назад. Когда сидел на даче с детьми и мне их надо было чем-то занять, купил краски, и они малярили. Ну-тка, думаю, и я попробую, и мне это показалось очень интересным. На свою первую работу потратил десятки часов, и когда стало что-то выходить, понял, что это чудо какое-то. Все происходит интуитивно, подсознание ведет тебя помимо твоей воли. Всего я написал 6 — 7 портретов. Потом бросил. Когда наукой занимался, было время, сейчас — нет.

— Спасибо за беседу.

 

P.S. Правды ради, надо всё-таки добавить ложку дёгтя. Лев Пономарёв мне показался человеком малосимпатичным, одержимым, может быть, вождизмом. 

Не вышел из него ученый-физик, не оставил он следа в науке, не состоялся из него художник, политик из него не получился (кто будет за него сейчас голосовать?), вот и подался он в правозащитники... Лев Александрович Пономарёв любит интервью давать и никак не может сам с собой расстаться. Поэтому автопортрет своей работы он держит у себя над головой.

 

2015 год