down_right

Междугородный разговор

 

Далеко загадывал Генка Дизель. Когда я освобождался, ему оставалось сидеть ещё 8 лет, а он приглашал меня в гости.

— Братуха, вот выйду, приедешь ко мне погостить. У меня дом на берегу моря стоит, всего сто метров до него идти.

На Чёрном море Генка вырос и после службы в армии дом не покидал: не тянуло его никуда. А после приговора помотало по стране. Сперва на Урал отправили этапом, потом в республику Коми перевели, а после к нам — на край Рязанской области, впритык к мордовским лагерям.

Отмерили ему 13 лет. Больше просто не могли, а то слепили бы, как снежный ком. За ними никогда не заржавеет. Прокурору и судье надо в рот заглядывать, они люди мстительные, а он голос на них повышал и грозился посадить... Разве они так оставят?

На зоне не было, пожалуй, человека, кому Генка не рассказывал свою историю: "Как с бабой поругался, она у меня была татарка, и стал жить один, так шаромыги со всего района стали собираться у меня. Я называл их: кизяками, какие они, к черту, казаки... Голимые лепешки от коров, которые мешают пополам с соломой! Как чувствовал, что это плохо кончится и чуйка, как всегда, не подвела. На веранде у меня бодяжили, все были в хлам, попойка началась с утра. Меня как-то неожиданно сморило. На своих двоих, едва держался на ногах, но дошёл до комнаты и на диване отключился

Проснулся, уже были сумерки, никого нет дома, тихо. На веранду сунулся, там свет горел, и застыл на месте, чтобы на труп не наступить. Лужа крови натекла возле него и нож рядом лежит, будто прилип к полу. Я очумел. В мусарню позвонил, а кто квасил у меня, никак не вспомню. Голова у самого гудит.

Мусора приехали, без интереса потолкались, пошушукались и говорят: "Нам проще найти крайнего, а ты потом с дружками разбирайся сам" Я как-то не вкурился сразу, до меня потом только дошло...."

На этом месте Генка прерывал рассказ. Ему словно не хватало воздуха. Он заново переживал и приходил в себя.

Во время следствия и на суде он бился за свою свободу: взывал к совести и костерил, голодовку объявлял и жалобы писал, но ничего на них не действовало. Денег, чтобы откупиться не было, а из родственников хлопотала за него старушка-мать, но где было ей тягаться с ними. Так и затянуло Генку, как под лед

Задним умом понял, что ничего доказать нельзя, раз попал к ним в лапы, надо кивать гривой, брать убийство на себя, тогда, смотришь, дали бы лет шесть, а так они нарочно накрутили, чтобы сроком, как плитой могильной придавить.

Зол был Генка на весь белый свет. По первости, в колонии не сдерживал себя и лез на нервном взводе в драки. Мы с ним и сцепились один раз, а потом уже пошли на мировую. Вот он меня и приглашал к себе.

На свободе я забыл про Генку Дизеля, он не входил в круг близких мне людей, а с ними я не порывал и после своего освобождения. Мы созванивались, и однажды, года через два, ингуш Рустам, как бы между прочим, у меня спросил: "Ты помнишь Генку Дизеля?"

" Ну, да...- я удивился. Как не помнить человека, который на тебя полез с ножом?

"Он сейчас в санчасти. Ноги у него отказывают. Говорят, на нервной почве. Выпишут в барак, через неделю снова забирают и так второй год мурыжат мужика, на больничку никуда не отправляют".

Мне захотелось с Дизелем поговорить, и Рустам пообещал устроить. Рустам был смотрящим за бараком и барак этот был для тех, кто отказывался и не выходил работать. Позвонил он вечером, на следующий день, сказал, что ошивается в санчасти, даст трубку Дизелю, но долго попросил не говорить, смена была плохая.

Дизель, кажется, сгорал от нетерпения.

— Братуха, как я рад, что что вспомнил про меня! Как ты там? Я, блядь, опять в санчасти, ноги отказали у меня. Мусора, наверно, думают, что я не доживу, только рано радуются, на карачках приползу, но замочу хотя бы одного...

Генка говорить мог, как строчить из пулемета. Я это знал за ним и перебил.

— Гена, не гони порожняки. Держи себя в руках и нервы береги. Помнишь, как я в умывальнике водой холодной обливался по утрам?

— Да, братуха, да.

— Вот и ты так делай! Каждый день! Это тебе надо, а не мусорам. Это твое спасение.

— Ага, братуха, ага..

— Мать жива?

— Матушка живая, слава Богу, но совсем плохая, боится, что не дождется меня...

— Вот видишь, Гена... Береги себя. Тебе надо выйти на свободу, мать увидеть.

— Ага, братуха, ага...

Не хотелось прерывать наш разговор, но время поджимало. Рустам в санчасти каждую минуту рисковал.

— Слушай, Гена, если будет в чем нужда: чай, конфеты, сигареты, ты к Рустаму обращайся, я ему скажу.

— Ага, братуха, ага, спасибо, что не забыл.

— Ну, бывай, пока. Дай Рустаму трубку.

Под впечатлением от разговора, попросил Рустама присмотреть за Дизелем, и он мне обещал. Болит душа... За чужого человека для меня...

 

Предыдущая глава    |    Следующая глава