down_right

Штрихи к портрету

 

Моя беседа с главным редактором "Литературной газеты" Максимом Замшевым проходила второпях. Поджимало время. Но мой собеседник был самим собой. Меня трудно обмануть. На моей стороне возраст, житейский опыт, опыт творческой работы. Я сразу вижу, если человек кривит душой.

 

2020 09 18 02 02 23

 

Запомнилось, когда ты возглавил "Литературную газету", и я первый раз зашёл к тебе, то удивился, что у главного редактора такой маленький кабинет. Ты мне тогда сказал, что даже этот кабинет кажется тебе большим...

– Кабинет ровно такой, какой необходим. У нас столько людей сидит в больших кабинетах и ничего не делает, что я хочу статистику подправить. Кабинет, как пафос, чтобы показать, что большой начальник сидит в большом кабинете, просто кажется смешным, вместе со своим хозяином.

Твоя политика, как главного редактора? Чем ты хочешь отличаться от предшественников?

– Это вопрос, на который ответить очень сложно, потому что газета – не политическая партия, чтобы вести какую-то свою линию. Каждый номер сбивается путем коллективных усилий, исходя из тех материалов, которые есть, но идеальный номер сделать невозможно. Невозможно!

Моя позиция состоит в том, чтобы как можно больше людей были представлены на страницах газеты, чтобы это не были одни и те же люди. И нам не нужно концентрироваться на поиске внутренних врагов, я не хочу сказать, что их нет, они есть, есть русофобы, есть, кто сознательно вредит России, но человек с другими взглядами – это не враг, а именно человек, у которого есть свое мнение, и его за это надо уважать. Не надо единственно правильным считать только свое мнение.

Расскажи немного о себе.

– Я родился в Москве и прожил всю жизнь в Москве. Детство у меня было хорошее, воспитывали меня бабушка и мама. В те времена такие качества, как честность и наивность, не считались недостатками. Человека пытались научить фундаментальным знаниям, а не навыкам.

Помимо общеобразовательной школы, учился играть на виолончели, но не очень удачно. Потом, когда заболел музыкой, лет с 14-ти, стал серьезно заниматься, поступил в Музыкальное училище имени Гнесиных и закончил его с красным дипломом.

Ты виолончелист?

– Я учился на факультете хорового дирижирования, а у дирижёров профилирующим предметом всегда было фортепиано.

Ты, значит, не практичный человек, Максим. Представь, настали трудные времена, мы остались без средств к существованию, и если бы, к примеру, ты "пиликал" на скрипке или "жарил" на баяне, то мы всегда могли бы встать в подземном переходе и зарабатывать на жизнь. Ты играешь, я хожу по кругу с шапкой. А вот как мы с тобой фортепиано затащим в подземный переход, – я плохо себе представляю...

– Ну, все-таки, когда музыканты учатся, они не думают о том, чтобы играть в подземном переходе, поэтому здесь у кого как получится.

Понятно. Я, конечно, пошутил. Твоя любимая музыка?

– Густав Малер, австрийский композитор, Мусоргский... Музыка – велика, в какие-то периоды увлекаешься одним, потом – другим, но французские империссионисты всегда мне были по душе: и Дебюсси, и Равель, и музыканты французской "шестерки", например, Пуленк. Наш Шостакович...

Все это великая музыка, по смыслу, по духовному уровню, по объему труда, который вкладывали композиторы. Это не как сейчас: на компьютере синтезируют и выдают за авторскую музыку. Там каждая нота написана в партитуре, со своим оттенком, со своим штрихом, со своей мыслью. Это огромный труд.

После музыкального училища ты поступил в Литературный институт. Зачем?

– Да, поступил. На заочное обучение. Я уже понимал, что с работой для музыкантов дело обстояло очень плохо в то время. Все хорошие музыканты старались уехать за границу, там были какие-то условия, чтобы можно было зарабатывать музыкальным трудом. И потом, я уже писал стихи, поэтому решил попробовать себя в литературе.

Когда я поступил в Литературный институт, то думал, что мне просто нужно получить диплом, а так – я уже все знаю и пишу гениальные стихи. Но проучившись буквально полгода, понял, что я не знаю ничего и стихи у меня весьма посредственные.

Тут ты не прав. Весь Максимилиан Волошин состоит из нескольких десятков чудных строк. И у тебя есть замечательные строчки, я даже помню некоторые наизусть... Вот, например.

Из казарм доносилась побудка,

У троллейбуса вымерзло дно.

Очень холодно было и жутко,

Безнадежно раскрылось окно.

Понимаю, что некому мёрзнуть,

Что мороз не сильнее огня,

Что небесную азбуку Морзе

Расшифруют теперь без меня....

Или вот ещё четверостишие...

Философы и чудаки

Переродились или вымерли,

А память, полную тоски,

Как пол в избе, под праздник вымели...

Это взято не из головы, а из области над головой, так самому не написать, это настоящее! Кто из поэтов тебе ближе, по духовному родству, по мировоззрению?

– Александр Блок, Георгий Иванов, Юрий Левитанский, Арсений Тарковский, Александр Межиров, Давид Самойлов... Это люди, которые своей тихой лирикой составляли некую, возможно, оппозицию грубому идеологическому напору.

Конечно, Пушкина и Есенина я не называю, оставляю их как бы за скобками, потому что не любить их невозможно. Но, например, Маяковский, при том, что он великий поэт, – это не моя стихия. У него, конечно, была поза, но была и боль, но дальше все его подражатели все более мельчали. Мне ближе тютчевская нота, когда поэзия уходит вглубь, а не вовне.

Три года возглавляешь ты "Литературную газету". Тебя эта должность как-то изменила?

– Должность – это когда человек пришел, ему дали кабинет, машину, личного шофера. У меня ничего нет, нет готового финансирования, нет даже помещения. Хорошо, Московская писательская организация дала нам возможность обосноваться, приютила в своих стенах, но, в принципе, собственности у "Литературной газеты" нет. Газета должна арендовать помещение, а аренда в Москве – дело дорогое. Поэтому всего надо добиваться, думать, как вообще удержать газету на плаву.

Друг мой, ты от вопроса всё-таки не уходи. Главное редакторство тебя изменило или нет?

– Конечно, опыт приобрел бесценный. Знание людей, исчезновение иллюзий... Каждый день приходится работать в экстремальной ситуации, опыт не переоценить.

На мой взгляд, ты не изменился и не стал заносчивым, я, признаться, больше всего этого боялся, потому что повидал людей...

– У меня на это просто нет времени, физически, потому что постоянно решаешь какие-то задачи, плюс свое собственное творчество, которое не терпит никакой заносчивости, а дальше – сон. Поэтому вот так сидеть и надувать щеки некогда и, признаться, не перед кем, потому что коллектив у нас работает, как в полевых условиях.

Ты можешь про себя сказать, что ты хороший человек?

Собеседник мой смущается.

– Ну, думаю, что не плохой...

Что не приемлешь в людях?

– Я, ты знаешь, вообще очень человеколюбив, даже излишне, может быть, для нашей жизни. Я всегда стараюсь видеть в человеке хорошее, а не приемлю жлобства, хамства, прямой агрессии, вот с такими людьми я не стану общаться.

Ты ранимый человек?

– Все люди ранимы, вопрос, как ты справляешься с этим. С годами я приучил себя не обращать внимания на очень многое, хотя к должной стойкости, может быть, буддистской стойкости себя ещё не приучил.

Ты автор десяти поэтических книг и четырех книг прозы. Что тебе трудней даётся, на твой взгляд?

– В поэзии, по крайней мере, я знаю свою силу и свое место, стихи я пишу очень давно, а вот про прозу ничего не могу сказать, самому оценить такой объем очень сложно, тут мнение читателя очень ценно, пусть люди судят.

У тебя есть сын. Ты видишь его музыкантом, литератором?

– Мне хотелось бы, чтобы он занимался тем, к чему у него лежит душа, потому что самое страшное – когда человек занимается не тем, чем он хочет, а чем заставила жизнь или родители. Пока он ещё маленький, ему десять лет, поэтому у него предпочтения все время меняются и это вполне нормально в таком возрасте. Но потом, конечно, когда он станет подростком, буду следить за ним, чтобы направить его в то русло, в котором он себя будет чувствовать комфортно.

А у тебя на сына время остаётся? Ты ведь главный редактор солидной газеты, писатель, поэт, член совета при президенте РФ, у тебя мероприятия, командировки...

– Слава Богу, выходные же есть у нас пока, на семидневную рабочую неделю нас не переводили. Мы недавно вдвоем с сыном были в Нижнем Новгороде, по монастырям ходили. И для меня это тоже в радость, я сам фанатик путешествий, обожаю новые места, люблю ходить по незнакомым улицам... Запомнилось, как мы перебирались с сыном через Волгу, по канатной дороге. Был страшный ветер, кабина раскачивались над рекой, даже мне было немного страшно, но сын страха не испытывал, он у меня бесстрашный совершенно. Мне приходилось лёгкий страх маскировать, чтобы он не понял, что ситуация довольно экстремальная: вокруг темень, канатная дорога скрежещет, внизу этот огромный массив Волги, это все, конечно, впечатляло...

Если раньше сыну нужны были развлечения, то сейчас он перешел в такой возраст, когда ему нужны впечатления.

Извини, но я тебя прерву, ибо вижу, что про сына можешь говорить до бесконечности. Спасибо за беседу, и пусть все твои жизненные планы сбудутся.