down_right

Дар Божий

 

Дар Божий – это обязательно сплав боли и любви.

Донским казакам Бог дал Михаила Шолохова и "Тихий Дон", а кубанским послал Виктора Захарченко и легендарный хор. Это равнозначные шедевры мировой культуры.

 

2020 10 12 09 37 39

 

И встречу с Виктором Захарченко подарила мне сама судьба, хотя сначала не заладилась у нас беседа. Виктор Гаврилович вдруг у меня спросил:

– Вы можете по памяти прочитать псалом?

– Нет...

– Нет?! – вспылил Захарченко, и точно шашкой рубанул: – Тогда нам не о чем с вами говорить…

Хорошо, что я не растерялся.

– Воля ваша, но я делал интервью с главой старообрядцев, митрополитом Корнилием, и он меня не просил читать псалмы, хотя старообрядцы – ревнители веры. Спокойно, обстоятельно ответил на мои вопросы, и материал потом ему понравился, мы дважды ещё после этого записывали интервью.

Виктор Гаврилович переложил с места на место авторучку на своем столе, и разговор у нас состоялся. Всматривался я в Захарченко и отмечал: он тщедушный, как генералиссимус Суворов, чем-то, может быть, манерой разговора Александра Солженицына напоминал, и было у него что-то самобытное, свое... Бог, по-видимому, из одной копилки достает, что рачительно откладывает для таких людей.

– Виктор Гаврилович, вы художественный руководитель Кубанского казачьего хора, народный артист России, Украины, Адыгеи, Абхазии, Карачаево-Черкессии, заслуженный деятель искусств Чеченской республики, дважды лауреат Государственной премии России, доктор искусствоведения, профессор, композитор, автор сотен и сотен музыкальных произведений и обработок народных песен... Что к этому списку можно добавить?

– У меня так много званий и наград, что хватит на весь состав Кубанского казачьего хора, на два состава, и ещё останется. После каждой репетиции я прошу прощения у всех, с кем я репетирую. Господь дал мне таких талантливых людей, а почему я их учу, а не они меня? Потому, что я по должности обязан это делать, но мы на сцене выступаем как единый стоголосный дух, и все зрители становятся нашими, и становятся братьями и сестрами на те два часа, которые мы выступаем.

– Я давний поклонник Кубанского казачьего хора, часто смотрю ваши концерты в записи, вижу, с какой живостью всегда вы управляете Кубанским хором, задаюсь вопросом: наверно, Виктору Захарченко рано пришлось в жизни повзрослеть, поэтому сейчас так много у него детского задора?

– Детство мое проходило в нищете, в голоде и в холоде. Нищета была крайней. Смотрите, началась война, отца призвали в армию, я помню, как за ним приехала бричка. Мама осталась одна, с четырьмя детьми, самому старшему было 13 лет, самому младшему где-то годик. Мне было три годика....

Мы пережили оккупацию, в станице у нас были немцы, нас выгнали из хаты, и мы жили у соседей в погребе. Каждую секунду ждали смерть. И так 18 лет, день в день, пока я жил в станице. На моих глазах в 1948 году от голода умер мой младший брат, вы понимаете, что это? – на моих глазах...

Я вам опишу немного нашу жизнь. Смотрите, мама уходила в пять утра, на работу в степь, приходила поздно вечером. А детей куда? Садиков никаких не было. Дети оставались дома, одни, в темноте, спичек не было, какие спички, если у тебя есть спички, значит, ты миллиардер; воды в доме не было, колодец далеко-предалеко.

Приходит мама вечером домой и смотрит, у кого в станице загорится свет. Она брала ведёрко, клала в него каганец и шла туда, в полной темноте, хоть око коли, фонарей никаких не было, если месяц светит, то это хорошо.

Зарплату в колхозе никто не получал. Давали один раз мешок зерна, мешок того, мешок другого, после сбора урожая, а дальше, как хотите. Пшеницу надо смолоть, а мельница в другой станице. Женщины договариваются, просят подводу, чтобы погрузить мешки и поехать в соседнюю станицу, смолоть, чтобы из этой муки какие-то лепешки можно было делать. Голод – это нечто страшное, поэтому вы не опишете.

Мы во всем испытывали страшную нужду. Я ждал, пока из школы придет старшая сестра Зоя, чтобы одеть ее обувку, босиком в школу не пускали. Случалось, что ходил в разных туфлях, потому что однопарной обуви не было. Но, смотрите, у нас в станице был слепой музыкант, он играл на баяне, и мама меня брала, водила туда, где он играл, и я стоял возле него, как зачарованный, настолько он захватывал меня своей игрой. Я приходил домой, брал ящичек, рисовал на нем клавиши и имитировал игру...

Конечно, мама видела мою страсть к гармошке и потом, это уже было после пятого класса, она сказала: "У нас отелилась корова, давайте бычка вырастим, а потом продадим и купим Вите гармошку... " – Мне показалось, что у Виктора Захарченко блеснули слезы на глазах. – Дома не было у нас самого насущного, а мама думала о том, чтобы мне купить гармошку... Я вам рассказал, как было трудно, потому что этим сейчас никто не интересуется. Мы выжили благодаря народным песням. Я слышал, как их пели, одни женщины, мужчин в станице не осталось никого, они пели ревмя, так человек кричит от боли. Вот они убирают в поле бураки или дома у кого-то соберутся и поют, – настолько выразительно, захватывающе, что меня потом уже не трогало все пение, которое я слышал в мире.

– Митрофан Пятницкий, основатель русского народного хора, который теперь носит его имя, ещё в начале 20 века сокрушался: "...народная песня исчезает, и ее надо спасать... деревня начинает забывать свои прекрасные песни..."

Мы сегодня можем наблюдать, что уже сама деревня исчезает. Что нас ждёт?

– Нам ни в коем случае нельзя отрываться от корней. Поэтому то, что сегодня не изучается народное творчество, государство совершает преступление, вот так и запишите. Детство формирует человека, и надо воспитывать ребенка, пока он лежит поперек лавки. Народные песни формируют отношение к женщине, отношение к природе, отношение к родине, в народных песнях и любовь всегда духовная, но вместо этого у нас по всем каналам телевидения день и ночь показывают шоу... Это для забавы. Но, простите, а кто будет воспитывать гражданина, кто будет давать духовное воспитание? Кто?! Традиции у нас есть, а мы их не изучаем, и долго ли простоит дерево без корней?

– Знаете, что мне пришло вдруг в голову? У нас много записных правозащитников, они отстаивают те или иные, иногда сомнительные ценности, а вы свой голос возвышаете в защиту главного, пожалуй, права – права народа на самопознание и на сохранение себя.

– Национальной культуры на нашем телевидении не существует много лет. Для близиру что-то покажут, чтобы отстали, и дальше поднимают мутную волну. Поэтому мы не знаем, что делать с собранными народными песнями, чтобы они дошли до людей, что делать, как открыть доступ народному творчеству на телевидение?

– Может быть, вам, одному из признанных духовных лидеров страны, имеет смысл публично обратиться к президенту?

– Я скажу, во власти президента это сделать, но не все так просто. Закон о культуре уже есть, хороший закон, но вы разве не знаете, какие кощунства происходили в Большом театре, когда со сцены демонстрировали обнаженный мужской половой орган? Сказать, что это кощунство – ничего не сказать!!! И кто-то за этим стоит, кто-то нас старается перекодировать, чтобы у нас не было ничего святого, и потом разрушить изнутри.

Все правильно вы говорите. Народные песни – это наше духовное оружие, а оружие надо всегда держать в боевой готовности. Смотрите, я состою в Совете по культуре при президенте, в Совете по культуре при патриархе, поэтому буду эти вопросы поднимать, но знайте, что противодействие очень велико, они же, видите, царюют, царюют на экранах телевидения, они там деньги делают и никого близко подпускать не хотят... Я давно понимаю, что это сила реальная, объединенная, управляемая из-за пределов страны. Думаете, в Белоруссии люди сами вышли на стихийные митинги? Как бы не так! Все проплачено. Все готовилось не один год, выделялись на это большие деньги, чтобы достать, понимаете, этого бедного Лукашенко...

– Как вы, кстати, относитесь к президенту Белоруссии?

– Как я отношусь? И отношение Кубанского казачьего хора, и мое личное – самые братские, иначе и быть не могло, но он не должен отрываться от России, а он Абхазию, смотрите, не признал, Осетию не признал... Почему?

– Я думаю, что он переосмыслит, каждый из нас учится всю жизнь и делает, порой, ошибки. Но мы немного отклонились в сторону от нашего повествования. Вы закончили Краснодарское музыкально-педагогическое училище, потом Новосибирскую государственную консерваторию имени Глинки, 14 лет жили в Сибири, были главным хормейстером государственного Сибирского русского народного хора. Какую роль Сибирь сыграла в вашей жизни?

– Сибирь – это моя вторая родина. У меня в Сибири две дочери родились. А когда я начал записывать сибирские песни, я понял, что для меня новый мир открылся. Я в Сибири записал много-много тысяч песен, издал четыре книги по народным песням, а всего у меня 18 томов, больше меня никто не написал, вам это скажут в Ленинской библиотеке.

– Сибирь извечно была краем каторжных и ссыльных. Это наложило отпечаток на фольклор?

– Наложило. Я много таких песен записал. Вот, смотрите...

Умру– в сырой земле зароют,

Заплачет маменька моя.

Жена найдет себе другого,

А мать сыночка – никогда.

Захарченко вытягивает, с чувством повторяет две последние строчки и считает нужным уточнить: – К каторжным народ в Сибири относился очень сострадательно.

– Простите, у вас слезы на глазах?

– У меня? Да я на каждой репетиции, я на концерте плачу, я там слезами обольюсь. "Откуда начнем плакати" – как сказано в каноне преподобного Андрея Критского. И вот, смотрите, с чем я ещё столкнулся, когда жил в Сибири. Мы с одним сибирским фольклористом ходили по деревням. Пришли в деревню, идём по улице и видим, что у каждой калитки стоит крынка с молоком и хлеб лежит. Мой напарник говорит: "Давай, Витя, перекусим". Он был старше меня по возрасту, и я спрашиваю у него: "Это ваши знакомые, да?" И он мне объяснил, что здесь так принято, любой прохожий может подойти, поесть или унести с собой продукты.

– Сибирский характер в самом деле существует, или это что-то художественное и для красного словца?

– Существует. Я скажу, что сибиряки – это люди очень устойчивые, очень надёжные.

– Значит, не случайно, что в декабре 1941 года именно сибирские дивизии спасли Москву?

– Абсолютно! Абсолютно! Это не случайно, а закономерно. И смотрите, я мог стать руководителем Кубанского казачьего хора ещё раньше, сейчас скажу, в 1968 году. Меня даже вызвали в Москву, и я сидел в приемной министра. Но тогда назначили Сергея Алексеевича Чернобая, главного хормейстера Северного хора. Я думал, как же это несправедливо, ведь он не имеет никакого отношения к Кубани, но Господь Бог сделал правильно, что меня тогда не допустил, потому что если бы я стал руководителем Кубанского хора в 1968 году, то я бы точно эту ношу не потянул, там столько было проблем, а то, что я лёгок на подъем и все быстро делаю, так это школярство, простите.

 

Поэтому Бог отложил мое назначение. Я в последующие годы получил большую практику в Сибири, приобрел концертный опыт, понял, как заниматься с хором, который гастролирует. Сибирь воздействовала на меня очень благодатно.

– У нас, Виктор Гаврилович, что-то больше про Сибирь получается, чем про Кубанский хор, но, может, так и правильно, потому что Кубанский казачий хор и так знают во всем мире. Он уже десятки лет триумфально шествует по континентам, но так было не всегда, и слава хора теперь связана навечно с вашим именем. В каком состоянии вы приняли хор в 1974 году?

– Хора никакого не было, все находилось в полном раздрае, многие ушли. А на будущий год надо было ехать на конкурс, программу готовить, а в программе должны быть песня о партии, песня о Ленине, песня о комсомоле, песня о рабочем классе... А я знаю, что эти песни не слушаются, никого не трогают, но они были обязательны к исполнению, и если в программе этих песен нет, значит, хор к конкурсу не допускается.

... Двенадцать хоров выступили, а самым последним должен выступать Кубанский казачий хор. Все знают, что там был руководителем Сергей Чернобай, что хор стал распадаться, что приехал какой-то никому неизвестный хормейстер из Сибири и возглавил хор... Мы выступили с песней: "Распрягайте, хлопцы, коней." Это была первая песня, которую я начал репетировать с Кубанским хором. Тогда парторг хора поднялся и сказал: "Виктор Гаврилович, так дело не пойдет, коммунисты этого не допустят, как это можно уличную песню петь на сцене?" Я тогда срываюсь: "Павел Федорович, простите, это песня наших дедов."

– Можно назвать фамилию парторга?

– Мотуз. Павел Федорович Мотуз. У нас в филармонии была своя партийная организация, они без меня заседали, я понимал, что там решается судьба хора, а я не коммунист, меня туда не пускали, хотя я художественный руководитель хора. Но я видел, что среди коммунистов было много людей честных, высоконравственных, они говорили, что Бога нет, но сами были очень совестливые, а совесть – это от Бога, и если человек совестливый говорит, что он атеист, это значит, что он просто ещё не пришел к вере и к Богу. Но, слушайте, чем закончилось? Закончилось тем, что именно парторг, именно Павел Мотуз исполнил эту песню на конкурсе и стал лауреатом, дипломантом всесоюзного конкурса.

Мы программу сделали, два отделения, программа занимала у каждого хора два часа, и наше выступление было подобно грому среди бела дня, такой переполох поднялся после этой песни. И вообще, что тогда произошло? У нас не было костюмов, мы купили женские платки и сделали из них костюмы, у нас не было обуви, оркестра не было, мы выступили с тремя баянами, и при всем при этом был ошеломительный успех, шквал аплодисментов, уже никто и ничего не слушал после этой песни. Мы получили первое место и звание лауреатов конкурса.

А потом, через девять лет, прошел второй конкурс, и уже все знали, что приехал Кубанский казачий хор. Это было в 1984 году, а после этого больше конкурсы не проводили.

– Когда вы отправились на зарубежные гастроли?

– Сразу, как только мы стали лауреатами конкурса, поехали в ГДР, потом в Чехословакию, в Корею... Мы побывали на всех континентах, более чем в ста странах. В одной Австралии гастролировали три с половиной месяца, там 16 штатов, мы все 16 штатов объездили.

– Что сегодня представляет из себя Кубанский хор?

– Это сам хор, оркестр, танцевальная группа, у нас есть школа для одаренных детей, она носит мое имя, этой школе уже тридцать лет.

Хоровиков у нас 80 человек, 23 человека – это оркестр, плюс, дополнительно, – малый камерный оркестр, порядка 20 человек, и сейчас создаётся духовой оркестр. Балетная группа составляет 36 человек. Ансамбль "Казачья душа" входит в состав хора. И у нас есть свой научно-исследовательский центр, он занимается издательской деятельностью, сбором народных песен и фольклора. Ежегодно, на протяжении 45 лет мы выезжаем в комплексные командировки, и у нас собрано, чтобы вы знали, огромное количество песен и обрядов.

– Как вы относитесь к славе?

– Я прошел огонь, воду и медные трубы, знаете, есть такое выражение. Огонь и вода – это голод, холод, война, а медные трубы – слава. Я грешный-прегрешный человек, если я что-то хорошо делаю, мне Господь Бог даёт. Смотрите, на вручении Государственной премии, когда президент России приколол мне значок лауреата, я вышел к трибуне, чтобы поблагодарить, но вдруг понял, что если я начну перечислять всех, кому я должен сказать спасибо, то мне понадобится не три минуты, а целый час, и я вспомнил 113-ый псалом: "Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу."

– Ваша мама умерла в 1997 году, но она успела порадоваться вашим успехам. Наверно, это была главная награда для нее?

– Мама родилась в деревне Лиски Воронежской области. В этих местах свирепствовала холера, мама рассказывала, что ездила повозка, и мертвых складывали штабелями. Маме было шесть лет, когда она осталась одна. Батюшка, священник увидел эту сиротку и привел к себе домой, у него было много своих детей и она воспитывалась с ними.

Мама не дожила до своего девяностолетия три месяца... Она успела порадоваться... Вот смотрите, помню, отмечали мой юбилей, 50 лет, вышел на сцену кто-то из больших начальников и сказал, что в зале присутствует мама Виктора Захарченко – Наталья Алексеевна... Домой приходим, мама говорит: "Витя, вот из-за тебя теперь и мне почет, и меня по имени-отчеству называют... как бы отец порадовался..." – У Виктора Гавриловича выступают слезы на глазах. – Я вам сейчас расскажу про отца... Он погиб в 36 лет, 19 ноября 1941 года, под Ростовым-на-Дону. Но нам прислали извещение, что он пропал без вести, и мы его ждали всю войну, мама говорила, что не хочет слушать ничего, что отец вернётся... А несколько лет назад один из поклонников Кубанского казачьего хора разыскал могилу моего отца, это братская могила, там установлен обелиск, и в ряду других указана фамилия моего отца...

И, смотрите, что я сделал, это был такой обряд. Я поехал на могилу мамы, она похоронена в станице Каневской, набрал с маминой могилы земли в мешочек, поехал и высыпал на братскую могилу, где покоится отец, потом там набрал земли и со слезами землю эту высыпал на мамину могилу: "Мамочка, ты всю жизнь ждала отца, и пусть эта земля соединит вас здесь, а там, на небе это сделает Господь..." – Говорит Захарченко надрывно, будто всхлипывает, и я чувствую себя виноватым перед ним...

– Пожалуйста, немного расскажите про свою семью?

– Супруга Вера Александровна, работает в хоре, как раз в научно-исследовательском центре. У меня три дочери и четыре внука. Младшая дочь живёт в Италии. В Италии у меня два внука, они говорят по-русски, они, слава Богу, крещенные. Старший внук, Виктор, работает заместителем генерального директора Кубанского казачьего хора.

– Вам больше 80-ти лет. Как вы себя чувствуете в свои годы? Почему спрашиваю? Потому что хочется, чтобы вы были с нами всегда.

– Здоровье у меня абсолютно нормальное. Это определяется работоспрсобностью. Я каждый день сейчас, беру последние два месяца, прохожу по 8 километров, а раньше больше проходил.

Смотрите, какие вещи мы открываем с возрастом? Что такое старость? Старость – это самое прекрасное время, потому что ты можешь увидеть всю свою жизнь от самого начала до сегодняшнего дня. И когда она лежит у меня перед глазами, как открытая карта, то я понимаю, что все в жизни имело предназначение.

– Спасибо за беседу. Кубанский казачий хор образовался в 1811 году. Тогда это был Войсковой певческий хор. "Литературная газета" тоже родилась в 19 веке, и сам Пушкин редактировал газету одно время. Поэтому нам надо было сделать интервью для Литгазеты. Спасибо вам большое за беседу.

Я выключил диктофон, но Виктор Гаврилович знаком показал включить.

– Что я ещё хотел сказать? Если наша встреча состоялась, да ещё в таком формате, когда при нашей беседе присутствовал мой внук, Виктор Витальевич, значит, встреча эта была промыслительной, она нужна. Поэтому я хочу вас очень поблагодарить, ибо без промысла Божьего наша встреча не могла бы состояться. И надо было, чтобы приехал такой нестандартный, который с тобой спорит и умеет настоять на своем, но который жаждал этой встречи. Поэтому я искренне говорю: простите меня, грешного, слава Богу за то, что вы побывали здесь и мы поговорили.

В ответ я встал и низко поклонился. И сам Виктор Захарченко, и Кубанский казачий хор давно стали нашими святынями.