Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

Однофамилец

Барак был расположен возле вахты и просматривался очень хорошо. Над входом в барак кидался в глаза кондовый плакат: Главная цель наказания не покарать, а перевоспитать человека.

Присобачили плакат много лет назад.

Заместителем начальника колонии был мой однофамилец Максим Вячеславович Смирнов. Он изрядно толст, хотя и молод, и нарисовать его легко. Он собран из овалов: один овал на месте живота, другой — задница и два розовых овала вместо щек.

Смирнов у каждого оставил память по себе.

Борю Колмакова вызвал он в чужой барак и распорядился проводить ремонтные работы.

Боря через толстые очки узрел, что от него хотят и заартачился.

Смирнов взъярился.

— Значит в СуС пойдешь, на строгие условия и будешь там блатным носки стирать.

— Ага, всю жизнь мечтал... — Боря как-то сник.

Смирнов счел, что устрашил и по-барски сменил гнев на милость.

— Иди переодевайся и начинай работать.

Боря пошел в секцию, где жили местные дневальные, стал стаскивать с себя одежду и все время приговаривал, не обращаясь ни к кому:

— Сейчас переоденусь и начну, сейчас переоденусь и пойду, робу только сейчас скину и начну…

Дневальные смотрели на него с недоумением.

До пояса раздевшись, Боря достал лезвие из пояса штанов и полоснул себя по животу.

Дневальные, как будто их ошпарили, выскакивали с криком.

— Максим Вячеславович! Максим Вячеславович! Он вскрылся!

Смирнов в два прыжка очутился возле секции дневальных и с порога зарычал:

— С ума сошел?! Дебил?! Причина?!

Боря сверкнул стеклами очков.

— Я не дневальный по вызову.

— Давай бегом в санчасть, потом разберемся!

Начальник санчасти фельдшер Алексанкина раны обработала, спросила.

— Зашивать или пока не надо, а то опять порежешься?

Боря шмыгнул носом.

— Это не от меня зависит: если в покое не оставят, опять вскроюсь.

Алексанкина зашила Борю, и на зону он поднялся, когда сняли швы.

А у Петрухи Бехтерева на всю жизнь останутся свои воспоминания. На вахте Максим Вячеславович пнул его ногой. Удар пришелся сзади, выше копчика, и Бехтерев потом всем говорил: «Я не знаю, нерв он перебил мне или что, но я не чувствовал ногу, она отнялась у меня, и я два месяца ходил на костылях. Потом вроде отпустило, но до сих пор, прошло два года, иногда прихватывает и хожу с трудом».

Егор Москвич запомнит заместителя начальника колонии по другому поводу.

Вызвали Егора в штаб. Пришел. В кабинете сидят зэки-бригадиры, вольные мастера и несколько офицеров. Смирнов развалился во главе стола, кресло отодвинул до стены и ногу вытянул на стол.

— Ну что, работать будешь?

— Я на швейку не пойду, у меня глаза плохие, на любую другую работу, пожалуйста, — на лесопилку, в РМУ, на модуль…

— А мне кажется, что если тебе дать по почкам, то согласишься и на швейку? — Разговаривал однофамилец на блатной манер, долго пережёвывал слова во рту и выплёвывал потом готовой фразой.

— Как вы разговариваете? — Егор — книгочей, и слова приходят ему сами на язык. — Вы заместитель начальника колонии и такое позволяете… Разве прилично себя так вести?

Смирнов сорвался с места, подскочил к Егору, толкнул его на стенды, обыскал, карманы вывернул, потом сгреб за шиворот и вытолкал за дверь.

…Со мной однофамилец с некоторых пор не связывался, обходил при встречах стороной, но держал себя заносчиво.

— Ну что, Писатель, написал стихи?

— Я не пишу стихи, не получаются.

— А что ты пишешь каждый день?

— Жалобы в прокуратуру.

— Мало дали? — на ходу бросал однофамилец и оставался каждый раз доволен сам собой.

* * * * *

Витя Бершатский ходил подпрыгивающей походкой и размахивал руками так, что, казалось, вместо рук у него болтаются пустые рукава.

На Витиной куртке со спины издалека видны три желтых буквы: СДП. Они как клеймо, которое не смоешь во всю жизнь.

В секцию дисциплины и порядка уважающий себя арестант не вступит. А Витя долго не раздумывал и закладывал других азартно, по любому поводу. Он нашел себя.

 

Предыдущая глава    |    Следующая глава