Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

Боль

 

Низкий и приземистый барак, где помещались камеры ШИЗО и ПКТ, был отчужден от зоны каменным забором.

В изолятор я попал за Ибрагимова Арзу, был у нас в бараке гнусный и растленный тип из Азербайджана.

Он плеснул нарочно кипятком на моего кота, и я двинул ему в зубы.

Арзу побежал на вахту.

После изолятора меня перевели в другой барак, где содержались отрицательно настроенные осужденные. Они не выходили на работу, кочевряжились: «Пускай работает железная пила, не для работы меня мама родила…». Играли в карты по ночам и были не в ладах с администрацией.

А кот пропал и нигде не появлялся. Я проглядел глаза. Прошло больше месяца. Я мысленно похоронил кота, оплакал. И вдруг он притащился к мусорным бачкам в локальной зоне. Я едва узнал его. Он был хромой, облезший, тощий, с гнойными ранами на спине и на боку.

Я глазам не верил. Где он пропадал, где обретался и как жив остался — нипочем, наверно, не пойму.

Голод вывел его из убежища на поиск пищи, а я вышел из барака подышать и мы столкнулись с ним нос к носу. Он был потрясен не меньше моего.

Я позвал кота по имени, и он жалобно, протяжно отозвался. Я взял Кешу на руки и прильнул к нему душой.

Это было чудо для меня, потому что он воскрес из мертвых. Я возблагодарил Бога и забрал его в барак, и никто из зэков слова не сказал, хотя вид у блудного кота был хуже некуда.

С обретением кота я потерял покой. Выклянчил в санчасти «левомеколь». Юра Курский из своих запасов дал бинты, и я взялся Кешу врачевать.

Нянчился с котом, ходил за ним как за ребенком. Старался вкусно накормить, но он ел мало и с трудом; зато много спал и шконку без нужды не покидал.

На узкой и железной шконке тесно было нам вдвоем, но в тесноте да не в обиде жили мы с котом.

Три недели я выхаживал кота, отдавал ему всего себя и дрейфовал между надеждой и отчаянием. Но не наступало облегчения. Кеша угасал. Его мутило. Он еле ковылял и со шконки нижней не решался прыгнуть на пол. По нужде я выносил его в локалку на руках.

Казалось, кто-то в клочья раздирает душу, а я ничего не в силах предпринять.

С утра 13 октября Кеша ничего не ел, уткнулся носиком в желток яичный и сопел.

После утренней проверки я лег на шконку, рядом с ним и, затаив дыхание, обнял его, тихонько гладил, ласково шептал и повторял, как мантры, сокровенные слова. Кеша изредка стонал, перебирая лапками, казалось, он цепляется за жизнь, и умер ближе к полудню на моих руках. Было ему полтора годика.

Я положил Кешу в свою наволочку и закопал на целине между двумя локальными зонами, под глухим забором из листового ржавого железа.

До скрежета зубов хотелось взять заточку и наведаться к Арзу, но к нему было не пробраться.

Горе спазмами сжимало мое сердце.

Я не выходил кота и казнил себя за это. На шконке пустовало место, где он спал и пусто было на душе.

Я не стеснялся слез. До основания, до дна содрагалася душа, как будто выворачивалась наизнанку. Но ведь не скажешь: «Господи, верни!» –  второй раз не вернет, хотя для Бога ничего нет невозможного, и язык не повернулся попросить.

Жизнь состоит из обретений и потерь, но горе всегда больше радости.

 

Предыдущая глава    |    Следующая глава