Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

 

Судный день

(метадокументальная повесть)

 

… И еще не весь развернут свиток

И не замкнут список палачей…

Максимилиан Волошин.

 

Глава 1

 

Господа присяжные заседатели! Дамы и Господа!

По окончании следствия составляют обвинительное заключение. И я думаю, пришла пора. Время подвести черту.

Дело рассматривается на документальной основе. Поэтому каждый читатель может попробовать себя в роли присяжного заседателя.

* * * * *

С соседями напротив мне не повезло. Они сутками не просыхали, и запахом сивухи пропитался дом.

Хозяйкой квартиры была Люба Томаровская. С ней проживала дочь, Марина Шипунова, и сожитель дочери, Валера Барашенков. Свет у них был отключен за неуплату, окно на кухне выбито, завешено тряпьем и заколочено фанерой, но им горя мало. Они устроили у себя притон.

Пьяницы таскались к ним и днем, и ночью. Жильцы боялись с ними связываться. Я устал ругаться. В подъезде гадили и околачивались смрадные неряшливые типы. От них не было покоя.

В последних числах февраля притон облюбовала праздная компания. Потом, во время следствия узнал, что это были Александр Зуйков, Роман Греку, Сергей Бражник, Оксана Полякова и шабашник Женя из Молдавии, больше про него не знали ничего.

Они пили три дня кряду и выходили из квартиры только покупать спиртное. Одурев от выпитого, взялись поздно вечером дубасить в мою дверь. От грохота меня подкинуло, как взрывом. Не разбирая ног, я кинулся в прихожую, припал к глазку и увидел в шаге от себя выпивших парней. Они сгрудились подле моей двери. Один в руках держал отвертку, другой потрясал молотком, а третий, самый рослый среди них, облокотился на приятелей и садил ногами в дверь.

Парни сквернословили и звали меня выйти к ним поговорить.

Я не отвечал непрошеным гостям и разглядывал их как через прицел. Дверь в притон была отворена, и я понял, что парней нарочно натравили на меня.

Выйти с голыми руками одному против троих было безрассудно, а не выйти, дать им повод думать, что я трус, мешало самолюбие.

Мозг лихорадочно искал решения и словно жил отдельно от меня.

На кухне лежал нож, и больше ничего пригодного для обороны в доме не было.

Я метнулся за ножом, достал его из ящика стола и ринулся в прихожую. Меня влекло желание распахнуть внезапно дверь и первого, кто сунется, уложить на месте. Помешали этому два моих кота. Они лезли под ноги, терлись возле ног, сковывали каждое движение и запутывали так, что шагу было не ступить. Это была мистика. Коты остановили мой порыв, дали время мне остыть, и следом пришла мысль позвонить в милицию.

Я набрал дежурного, назвал свой адрес, коротко сказал, что мне выносят дверь и попросил приехать и унять ораву или пусть пеняют на себя. Голос выдавал мой волнение.

Милиция примчалась, будто на пожар. Притон этот был им хорошо знаком. Из подъезда вывели троих парней и увезли с собой. Ко мне милиция не заглянула. В суматохе было им не до меня.

Я хотел опять сесть за работу, но в голову ничего не шло. Убрал бумаги со стола и сделал себе чай.

Квартира у меня была на первом этаже. Я не хотел ни в чем стеснять своих котов и квартиру покупал с таким расчетом, чтобы на улицу они свободно шмыгали через окно.

Квартиру в этом доме я купил пять лет назад и не припомню дня, чтобы у соседей напротив не пили.

…Новый шум и крики из подъезда привлекли мое внимание и сковали слух. Это были голоса давешних парней. Двадцать минут не прошло, как их забрали в милицию, а они уже назад приволоклись гурьбой.

Я не знаю, почему им все сходило с рук, но, думаю, что среди них водились стукачи, осведомители и милиция, где можно, покрывала их.

Ночью снова кто-то бухал в мою дверь.

Утром следующего дня я был не в духе. Ночь не спал и чувствовал себя в квартире как в осаде.

Голуби уже толклись по гулкой жести за моим окном. Им трудно было удержаться под углом и на покатом козырьке карниза одного тотчас сменял другой.

Я кормил их каждый день, и они слетались по утрам, подтягивались парами, поодиночке, а на подхвате у них, юркие, сновали воробьи.

Помню, как-то возле лавры, когда я разбрасывал пшено, богомольная старушка истово сказала: «Голубь, сколько раз клюет, столько за тебя поклонов кладет Богу».

Мне слова эти запали в душу, и я кормил всю зиму голубей.

25 февраля 2007 года стал последним днем, когда я у себя под окнами выложил цепочкой желтое, как золото, пшено. После этого решил наведаться в притон. Необходимо было пьяниц проучить, чтобы неповадно было лезть ко мне в квартиру.

В притоне, по моим прикидкам, было пятеро мужчин и все они были моложе и выше меня ростом, но я надеялся взять их врасплох, пока они подавлены с похмелья.

Я взял палку. Это был сук дерева, толщиной побольше сантиметра. Он хорошо лежал в руке и давно валялся у меня в прихожей, с ним забавлялись иногда коты.

Подумал и захватил нож. Нож был в чехле. Я продел чехол через брючный ремень и приладил с правой стороны, на поясе. Нож взял для устрашения и для страховки, на тот случай, если нападут, чтобы в потасовке было чем отбиться.

Дверь в притон открыла Полякова. У нее было испитое лицо. Увидев меня, она фыркнула и порывисто ушла на кухню.

Шибануло воздухом, от которого хотелось зажать нос, воздух был настоен на сивухе.

Полутемную прихожую я одолел как под водой и вынырнул в комнате, которая была проходной. На продавленном диване у окна сидел Зуйков. Его, похоже, донимала головная боль, и он уставился на меня мутными глазами.

Я подошел вплотную и спросил в упор:

— Кто вышибал мне вчера дверь?

Зуйков поднял налитые глаза и отрыгнул:

— А если я, то что?!

Меня скукожило от наглости. Я побледнел, непроизвольно отступил на шаг, огрел его по голове и следом приложился еще раз, что было силы.

Зуйков схватился за лицо и рухнул головой в колени.

Я, не теряя времени, прошел в другую комнату.

Там на куче барахла кисли Барашенков и Шипунова. Они уже поняли, что в доме что-то происходит и насупленно смотрели на меня.

Я не стал к ним близко подходить и, как заевшая пластинка, повторил вопрос: «Кто вышибал мне дверь?»

Они словно взболтали ртутные глаза и прогнусавили в два голоса:

— А мы откуда знаем?!

Опухшая от пьянки Шипунова, почти не ворочала языком, но намертво вцепилась в меня взглядом. Я понимал, что они врут, и если бы Барашенков был сейчас один, то ему бы перепало, но в присутствии его подруги я себя сдержал. Погрозил с порога палкой и, не спуская с Барашенкова взведенных глаз, проскрежетал: «Передай своим друзьям, если будут барабанить в мою дверь, то буду приходить и палкой бить по голове, пока не поумнеют, понял?!»

Барашенков облизнул сухие губы и кивнул. Язык у него словно отнялся.

Я развернулся и пошел назад. Зуйков не поднимался с места и прикидывался, будто потерял сознание. На кухне затаилась Полякова, и что-то мне подсказывало, что никого там больше нет.

В прихожей было слышно, как журчит вода. В ванной или в туалете, кто-то затворился и я заключил, что это хозяйка квартиры, потому что её нигде не было видно.

Дома у себя в прихожей швырнул в угол палку. Дверь за собой плотно не прикрыл, потому что собирался в магазин. Досадуя, что пьяницы в притоне разбрелись и сорвать злость не на ком, расстегнул брючный ремень и стал стаскивать чехол с ножом.

В это время дверь в мою квартиру распахнулась, и ввалился, как к себе домой громоздкий тип. Он был без верхней одежды и стоял нетвердо на ногах. Похабно выругался, прорычал свирепо «удавлю» и двинулся ко мне, кромсая меня взглядом. У него было одутловатое лицо.

Было видно, что он плохо и с трудом соображал. От него разило перегаром.

Откуда он взялся, я не представлял, попятился назад и закричал: «Кто тебя звал?! Пошел отсюда!» Он как холодное оружие обнажил оскал и схватил рывком меня за горло.

Я, не помня себя, потянулся за ножом. Левой рукой сгреб его за воротник и рванул к себе в надежде, что он потеряет равновесие. Бугай пошатнулся, но устоял. Дверь в ванную была открыта, и мы сдвинулись туда. Я не дал ему опомниться, снова резко дернул на себя, и мы оба повалились на пол. На полу он руки не разнял и силился меня подмять, коверкая осипшим голосом слова. Я вывернулся и пустил в ход нож, полоснул его с размаха по руке и почувствовал отраду избавления. Он отпрянул от меня, схватился за руку и, не спуская глаз с ножа, поднялся, сгорбившись, и боком вышел из квартиры.

Я захлопнул за ним дверь, припал к глазку, увидел, что он сел на лестнице возле притона. Лицо его было перехвачено гримасой, как жгутом. Он убаюкал раненую руку, потом грузно встал, придерживая руку на весу, и втиснулся в притон. Дверь за ним осталась приоткрытой.

Я немного выждал, сунул нож в чехол, прошел на кухню, вымыл руки с мылом, сполоснул лицо, промокнулся два или три раза полотенцем и тут увидел под окном мордатого, от которого только что отбился. Обознаться я не мог. На нем была замызганная куртка. Он спешил, наверное, думал, что я вызову милицию. Руку бережно придерживал в локте и прижимал к себе.

Я кинулся в прихожую и выглянул в дверной глазок. На лестничной площадке — ни души и дверь в притон была наглухо закрыта. Бросился на кухню, но мордатого и след простыл.

…Коты на кухне вытянулись возле пустых мисок и смотрели на меня с укором. Надо было топать в магазин. Я и так сегодня припозднился.

Снял чехол с ножом и бросил в пакет с мусором. Оглядел себя придирчиво, оделся, сделал из-под крана несколько глотков воды и вышел из квартиры.

Неподалеку от подъезда встретил Сашу Жарова. Он трусил домой после пробежки на стадионе. Мы были добрыми соседями, жили бок о бок (квартиры у нас смежные), и Жаровы в моих глазах были симпатичными, отзывчивыми и трудолюбивыми людьми.

Мы остановились, поздоровались. Я не удержался и поведал, что произошло. Жаров выслушал внимательно, лицо его словно попало в полосу затмения, и он скупо обронил: «Жалко, что не на меня напали, я бы оторвал башку».

Пьяницы всем в доме надоели.

Поход в магазин занял у меня минут пятнадцать. Я взял котам молока, консервы с мясом, сухой корм и две бутылки пива для себя. Пиво действовало на меня умиротворяюще.

Дома покормил котов, полюбовался, как они уписывают наперегонки, опорожнил бутылку пива и тут в дверь квартиры позвонили. На лестничной площадке как пришибленный стоял и грыз ногти Барашенков.

Я рявкнул через дверь: «Что надо?!»

Барашенков дернулся и с ужимками проговорил, что надо вызвать скорую, кому-то плохо.

Телефона у них не было, другие соседи с ними даже разговаривать не стали бы, и он приперся ко мне.

Первой мыслью у меня было послать его, но пиво на меня уже подействовало, и я, после паузы, сказал: «Ладно, позвоню».

Барашенков потоптался и ушел.

Я вызвал скорую и как из подворотни на меня внезапно напал страх: не случилось ли чего с Зуйковым, которому досталось от меня по голове.

Беспокойство овладело мной и вытолкнуло из квартиры.

Обшарпанная дверь была незаперта, и я зашел в притон без стука. Мое появление не удивило никого. Меня словно не заметили, а тишина висела, будто паутина.

Зуйков, похоже, лыка не вязал. Он сидел на прежнем месте, на диване у окна, и на лбу у него отчетливо были видны две свежих ссадины. Но угрозы для здоровья они не представляли и «Скорую помощь» по таким пустякам не вызывали. У меня отлегло от сердца и я с облегчением спросил: «Кому плохо?»

Барашенков отделился от стены как тень и оказался за моей спиной. Я обернулся. В ближнем углу комнаты на продавленном диване валялся человек. Его словно прятали от глаз. Он лежал на спине, поперек дивана и ноги его доставали пол. Рубашка у него задралась, оголив живот.

Я впервые его видел и с недоумением спросил: «Что с ним?»

Барашенков не нашелся, что сказать и, помявшись, выпалил: «Мы нашли его в подъезде». – Глаза у Барашенкова, словно юркнули в нору.

Я шагнул к дивану. У мужчины было утомленное, но просветленное, как будто он уже отмучился, лицо, но мне показалось, что он жив. В нижней части живота, скрывая рану, вылезли наружу слюдяные пузыри.

Мне стало жалко человека. Я сказал, что вызвал «Скорую» и посоветовал пропойцам поудобней положить приятеля, но никто из них не шелохнулся и не сдвинулся с места. Они наверняка знали, что это криминальный труп. Это я потом сообразил. А тогда меня смутила безучастность алкоголиков, но я подумал, что они пьяны и у них нет сил возиться с собутыльником.

Оглядел помятую компанию и решил, что обойдусь без них. Просунул руку под лопатки потерпевшего и подтянул его повыше так, чтобы голова покоилась как на подушке, потом занес ноги на диван. Брюки на мужчине были мокрые, как если бы он отмывал их на себе.

Хозяйки дома не было. Она запропастилась с самого утра, и это уже выглядело подозрительно, потому что Томаровская, как правило, не отлучалась никогда.

Бригада «Скорой помощи» пожаловала быстро. Врач определил, что мужчина мертв и спросил, откуда можно позвонить в милицию. Я пригласил его домой.

Мы отсутствовали несколько минут и когда вернулись, натолкнулись на угрюмое молчание, оно было тягостным и грозило раздавить.

Врач чувствовал себя неловко и для приличия спросил: «Что произошло?»

На этот раз к ответу Барашенков подготовился заранее. Он взял инициативу в свои руки и, не запинаясь, отрапортовал, что они пили вместе, потом Рома Греку куда-то ушел, долго не возвращался, они пошли его искать и нашли в подъезде.

Я чувствовал, что Барашенков врет и не верил ни одному его слову, но Зуйков поддакивал, кривил надменно рот, а женщины помалкивали.

Барашенков нервничал и был очень возбужден. Он вызвался показать место, где якобы нашли приятеля и увлек врача с собой.

Когда они вернулись, врач раздумчиво сказал, что на лестнице не видно следов крови, и Барашенков сразу прикусил язык.

Милиция себя ждать не заставила. Квартира буднично наполнилась людьми, двое были в штатском, но выдавал всех с головой казенный дух. И тут Зуйков словно белены объелся и, показывая на меня, с вожделением сказал: «Смотрите! Это он убил! Он весь в крови!»

В глазах Зуйкова бесновались вспышки беглого огня. Он толкнул в бок Полякову, и она тряхнула головой.

Я был оглушен пудовыми словами. Оглядел себя с недоумением и только тут увидел, что правая брючина и рукав были у меня в крови. Ужас обуял меня. Я понял, куда вляпался; безмолвно посмотрел на Барашенкова, но он отвел глаза и стало ясно, что он с ними в заговоре.

Подлость и коварство делают меня беспомощным. Я неожиданно сам для себя теряюсь, как ребенок, начинаю что-то лопотать, но милиционеры хмуро обступают, я на себе ловлю косые взгляды и подставляю руки под наручники.

А душа — бумага промокательная впитывает в себя все.

 

 

Предыдущая глава    |    Следующая глава