Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

Исповедь

 

Подъем на зоне в 7 часов, но я встаю задолго до подъема.

В семь утра я уже на спортплощадке. Походить по мягкой травке босиком — неизъяснимое блаженство. Это начинаешь понимать после тюрьмы, где можно годы-годы провести и не увидеть ни одной травинки.

А я, признаться, по уши влюблен в природу, хотя какая к лешему, в колонии природа — так, камень бел-горючий да плакун-трава. Но я, конечно, рад тому, что есть.

На спортивный пятачок меня сопровождает озорной котенок — Тимка. Мы с ним неразлучные друзья.

Прежний хозяин отказался от него, а я приютил, чтобы сердце исподволь не каменело.

Занимаюсь на дворовой спортплощадке полчаса; от меня не отстает и Тимка. Делает какие-то кульбиты, выписывает кренделя, карабкается по снарядам: шведской лестнице и деревянным брусьям. Иногда срывается и повисает и тогда приходится его спасать, снимать оттуда, чтобы он, неугомонный, снова всюду лез.

Хлопотно, конечно, с ним. Морока. Нужен глаз да глаз, но живем мы душа в душу.

Помните незамысловатую песенку беспризорников из кинофильма «Республика ШКИД»:

 

У кошки четыре ноги,

Позади у нее длинный хвост,

Но трогать ее не моги, не моги

За её малый рост, малый рост.

 

Удивительные пацаны, мальчишки уличные, сами ласки в жизни, почитай, не видели, а понимали, что иным до гроба невдомёк.

Присмотритесь к братьям нашим меньшим. Они очень разные, похожие на нас. У каждого из них своя душа, своя судьба и свой характер.

Кошки и собаки стерегут наш дом, но не столько от воров или мышей, сколько от враждебного воздействия потусторонних сил, которые незримо существуют вокруг нас, но о которых мы пока что мало знаем.

…После занятий, по пояс голый, я люблю поваляться в скудном разнотравье, возле спортплощадки. Благо, на дворе июнь.

Лягу на землю, притулюсь к ней грудью, уткнусь лицом в траву и вижу, как бежит, торопится куда-то по делам проворный муравей, медленно и вперевалку пробирается степенно неуклюжий жук. Им-то, поди, трава-мурава кажется дремучим лесом, может быть, непроходимым даже. И почему-то сразу я добрею, ощущаю себя исполином: горы своротить могу; чувствую, что и на мне лежит ответственность за этот бесконечно хрупкий мир.

Тимка, утомившись, греется на солнце: выгнулся дугой, но глаз с меня не сводит.

Я протягиваю руку и срываю «воздушный» шар одуванчика. И Тимка-непоседа — тут как тут. Потянулся носиком навстречу. Весь он как натянутая тетива, непорочные глаза его смотрят осмысленно и ясно, но сам он держится сторожко: мало ли чего.

Медленно подношу одуванчик к губам и внезапно резко дую на него. Тимка припадает, прижимается к земле, но поздно: пушистые «снежинки» одуванчика густо облепливают чёрную мордашку и тотчас, как ужаленный, шарахается Тимка в сторону, мотает, что есть мочи головой и ловко помогает лапкой, норовит ретиво отряхнуться.

Белый пух легко и быстро улетучивается, тает прямо на глазах.

— Ну чего ты испугался боягуз, бояка? --укоряю слегка Тимку и смеюсь отвыкшими от смеха, словно бы заиндевелыми губами.

И Тимка скоро снова крутится возле меня. Он долго зла не держит.

А мимо зоны мчатся поезда. Товарные и пассажирские. По ним можно было бы сверять часы, да только здесь другое измерение, и счет другой.

Напаскудил в жизни, наследил и теперь идёт по следу, жжёт стыдом навязчивая, несговорчивая память. Нет забвения.

Не могу забыть котенка, которого убил подростком. Целый век казнюсь. Нет больше сил.

В тюрьме даже вызывал священника, думал исповедаться. С трудом добился. Пригласили, но посадили рядом надзирателя. Он сел в углу на табуретку и сидел как истукан, глазами хлопал. Сам, наверно, был не рад. Понимал, что лишний.

И я не исповедался, тяготясь присутствием чужого человека, а теперь, как сор из дома, выношу грехи свои, прилюдно каюсь... На земле мы не живём, а в своём дерьме барахтаемся и, однажды, думаю, что скоро, – захлебнёмся.

 

 

Предыдущая глава    |    Следующая глава