Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

Общая камера

Стены тюрьмы пропитаны горем, слезами и табачным дымом. Вы слышите протяжный крик немого человека? Нет?! Это удивительно. Он у меня в ушах стоит… глас вопиющего в пустыне.

У Молдавана самомнения хоть отбавляй. Равными себе в тюрьме он считал немногих. Ко всем прочим обращался одинаково: Васек.

—Слышь, Васек, ты чего такой кислый?

Игорь, у себя на шконке неохотно говорит:

— Голова болит.

— Давай вызовем врача, поставит клизму.

— А при чем тут клизма?

Игорь сидел за изнасилование и терпел насмешки.

— Клизма от всех болезней лечит, знаешь это? — говорит Молдаван и самому становится смешно.

Молдаван любил порисоваться и редко был самим собой.

…Край далекий, путь нелегкий, а кому сейчас легко? По этапу, по бараку, как по проволоке, канату, балансируя, иду…

Молдаван боится оставаться наедине со своими мыслями и не знает чем себя занять. Он слоняется по камере, краем уха слушает других, впутывается в разговоры, лишь бы отвлечься и не думать о своём.

Камера большая, на 60 «посадочных» мест, народу с перебором. Потеряться среди уголовников легко, но за годы лагерно-тюремной жизни Молдаван привык все время быть среди людей.

За длинным столом, железные ножки которого намертво вцементированы в пол, расположились человек 12 (за столом день и ночь кто-то сидит, потому что шконок на всех не хватает). Кто-то пишет письма или жалобы по уголовному делу, кто-то перекусывает, кто играет в шахматы или стучит костяшками домино.

Макс перекусывает. На виду у всех.

Молдаван не торопится пройти.

— Приятного аппетита.

— Самому мало.

— Ха-ха-ха… Как сам?

— Как сала килограмм.

— Этим бы салом да мне по мусалам. — Молдаван угощается и на ходу жует.

Вокруг Леши Нифа кучкуются несколько человек, они смеются и шумно себя ведут.

Ниф заходил в любую камеру как к себе домой. Знал, что везде найдет знакомых.

Ниф был балагуром, только иногда на него что-то находило, и он мог не проронить ни слова за весь день. А так — рот у него не закрывался, и сегодня, как всегда, Ниф заправлял арапа.

—Слышь ты, тухлодыр, я уже от горя поседел, у меня, смотри, под мышками все волосы седые. Мне цыганка руку смотрела, говорит: «Тебя уже давно не должно быть на свете, тебя тюрьма спасала»... Заходи без страха, выходи — не плачь. — Ниф привычно наседал во время разговора.

У него красивая и добрая фамилия — Никитушкин. Про себя он заливал:

— Я три раза напивался и три раза попадал в тюрьму. Я люблю пошариться по чужим квартирам, посмотреть, как человек живет, может в чем нуждается, а, может, чего лишнее у него завелось…

Молдаван не стал задерживаться. Он сам напичкан лагерным фольклором как болгарский перец фаршем, и с трудом заставлял себя слушать других.

В двух-трех местах играли в карты. Отгораживались, занавешивали шконки простынями. Играли молча, в тишине, под высоким напряжением, перекидывались изредка словами.

Андрюха Горе погрузился с головой в письмо. Он сидел по пояс голый, так что можно было прочитать татуировку на груди: Я ваше Горе и буду жить с вами.

Горе — это погоняло. Как имя собственное, погоняло пишут с большой буквы.

С ногами Леша Тишина забрался на пустую шконку и согнулся пополам от боли.

— Леша, что, опять изжога мучает? — участливо спрашивает Молдаван.

— У тебя сода есть?

— Нет, а ты знаешь, что? Собери пепел от сигареты, прямо в ладонь стряхивай, а потом проглоти со слюной, помогает.

— Знаю, — бурчит Тишина и дает понять, чтобы оставили в покое.

Молдаван не стал навязываться.

По соседству Коля Сирота запальчиво кому-то выговаривал:

— Кинут тебя в пресс-хату, что ты будешь делать? Их там целая бригада: два пидора и три гада, трахают друг дружку и деньги кладут в кружку… Ты будь понаглей, а то тебя грузят как баржу, а ты молчишь. Или ты, как Герасим, на всё согласен, что? Чего ты бурогозишь? Дешёвый понт дороже денег? Не рамси! Ты начал гарцевать, так гарцуй до конца, а то потух, как на него наехали, — распалялся Сирота. У него был полон рот «золотых» зубов, такие на зоне ставят за блок сигарет, поэтому он говорил невнятно.

Над ними спал и что-то бормотал во сне Витя Самокат. Он мог спать, когда угодно, шум был не помехой для него.

Перво-наперво в тюрьме надо запастись терпением и лучше быть самим собой.

Цыган Будулай пел сочным голосом:

— Заморили гады, заморили; Погубили молодость мою… — и вдруг переходил на треп: — Я следователю говорю: «Все до нас украли. Клянусь! Если я вру, пусть сдохнет поросенок у моей соседки», ха-ха-ха… — Цыган представления любил и жить без зрителей не мог.

В камере многолюдно, только возле двери остается пятачок, где можно размять ноги, вышагивая взад — вперед.

Табачный дым под сводами колышется от гула голосов.

—Костян в карцере вскрылся! Без сознания был! Молодец! Уважаю! На таких тюрьма держится! — горячился Ниф. Он слова произносил, как гвозди заколачивал.

В другом месте кто-то говорил:

— Колымский чай — на пятьсот грамм воды три столовых ложки чая. Зэки как детки малые — им бы замутку на чифир да конфетку к чаю и срок уже не кажется большим, и прокурор вполне нормальным малым…

А в нескольких шагах шёл свой разговор.

— Это только название: закон, а на деле — беззаконие. Я раньше думал, что они люди, а они людоеды; у них ничего людского нет, в уголовном мире благородства больше. — Молдаван по голосу узнал Захара, тот говорил надтреснуто, устало, словно бы едва ворочал языком. — Что я могу сказать, глядя на беспредел? Я могу одно сказать: не ту страну назвали Гондурасом.

— Интересно, врачи дают клятву Гиппократа, а прокуроры какую-то клятву дают?

—Ни хрена они не дают.

— Они только берут! — нашёлся кто-то

И все дружно согласились.

— Это точно!

— Да…

Только Дима Бурундук не вмешивался в разговор. У него была привычка сидеть на корточках и думать ни о чем.

Молдаван проталкивается дальше. Кажется, хочет уйти от себя или не находит себе места.

Обрывки фраз срываются со всех сторон и шуршат, как листья под ногами.

— Прошлый срок тянул в Мордовии, так там не зона, а сплошной переполох. Подходит условно-досрочное освобождение, вызывают в оперчасть, кум предлагает: выбирай — или УДО, или говори — кто…

— Играли в штос и был у нас положенец, брал сигареты из общака и клал на кон. Так его потом за это вздрючили, что мама не горюй. В тюрьме давил на блатную педаль, а в лагерь приехали, переобулся сразу же и сел на жопу ровно…

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи…

— В передачу надо класть сало, лук, чеснок, чай, сигареты, сахар (конфеты) — это основное. Всё остальное — по возможности. Проверено временем.

— Мент ко мне домой приходит, говорит, ну что, Олег, Сидеть — твоя фамилия. Да ладно, говорю, ты не гони, это чужая картинка, ты меня по беспределу грузишь…

— В натуре, намотают срок и покатишь по этапу елки лобзиком пилить…

— Жили бы на хуторе, нас бы не попутали…

— Стоп, Никита, здесь плетень…

— Я говорю, что он раскрутится, давай на рубль замажем…

— Я не буду на бабосы спорить…

— Базара нет, кто-то должен мусором работать, но человечность твоя где? Ты же видишь, какие у людей срока, тут сидят годами, у людей тут жизнь проходит, а ты отнимаешь у них теплые носки и свитера. Это нормально? — спрашиваю у него, а он, как попугай, заладил: — Не положено…

— Какие тут наркобароны?! В тюрьме одни наркобараны сидят!

— Я бы из зала суда ушел, если бы деньги были, хотя бы тысяч сто, а где их взять, если мать на пенсии, а у сестры двое детей и муж — алкаш…

Два наркомана ведут «терки» на привычном языке

— Ты был под «винтом»?

— Я был на «выходах»

— А, ну-ну. И как на дурке! Ты был на спецу?

— Сначала на спецу. Два с половиной года. Там лучше не высовываться. Как начнешь что-то свое навязывать, сразу в овощ превращают, заколдовывают, только к выписке придешь в себя.

В блатном углу дурачатся.

— Что-то ты, в натуре, подрасслабился, никто тебя не раскумарит.

—Щас мы ему привьем чесотку и спросим с него как с понимающего кенгуру, ха-ха-ха…

Кто-то через камеру кричит:

— Степа, ты чего над тазиком согнулся? Стираешься? Да ладно ты, живи уже кем жил!

— Степа, ты присядь, а то к тебе приглядываются!

— В блуд не вводи людей!

Смех как девятый вал накрывает камеру.

В тюрьме принято жить весело. Смех лечит душу, и ничего не остается, как самим себя смешить.

…Макс поел, вальяжно вытянулся у себя на шконке и взялся разглагольствовать. Он был обречен на бесплодные из пустого в порожнее разговоры и даже в облике его было что-то не то бабское, не то барское.

А цыган изводил, казалось, самого себя.

 

Иволга поет над родником.

Иволга в малиннике тоскует,

Почему родился босяком,

Кто и как мне это растолкует…

 

В голосе его звучала мировая скорбь.

В проходе между шконками, от глаз подальше чифирили мужики, и Гена Джан травил свои истории: «К психологу ходил на зоне. Сдобная была. У нее ксерокс в кабинете, ватман, он на карты шел; к ней никто не мог найти подход, а мне давала безотказно, только спрашивает, куда тебе столько бумаги. Я рисую, говорю, немного детские рисунки; я детей очень люблю и слезы пускать начинаю, я не даю ей сомневаться, она сразу: успокойся, не волнуйся, говорит…»

Гена Джан — крадун по жизни. Он на вокзале себя чувствовал хозяином в такой же степени, как железнодорожник или милиционер. У него находились слушатели.

На один квадратный метр в камере приходится два вора, но никто чужого не возьмет.

Антон Павлович Чехов в монументальном очерке «Остров Сахалин» писал: «Жизнь в общих камерах перерождает арестанта, инстинкт оседлого человека, домовитого хозяина, семьянина заглушается в нем привычками стадной жизни».

Ничего не изменилось, вплоть до наших дней, и долгое нахождение в общей камере можно приравнивать к пыткам.

Хорошо, что у меня богатое воображение. Я закрывал глаза и тотчас оказывался на берегу доисторического моря. Кругом не было ни души.

Море играло мускулами волн. Я отдыхал.

 

Предыдущая глава    |    Следующая глава