Официальный сайт Владимира Смирнова

03 line1

 

down_right

Киргиз

Многое осталось в памяти, как угольки забытого костра, но вмещаются в меня чужие судьбы, и звучат людские голоса, не дают покоя.

Мединцев Анатолий Викторович… Погоняло у него Киргиз, даром что он русский.

От века землепашец, бесхитростный и мешковатый, он как был, так и остался крестьянином, тюрьма его отбраковала, не поставила на нём клейма.

Киргиз не просто говорит, он хочет выговориться.

— Я переехал из Киргизии, поэтому меня Киргизом дразнят… Предки были раскулачены и в Киргизию сосланы, прижились там, и я там родился в 1953 году.

А в 1992 году, когда Союз распался, я по переселенческой программе переехал в Россию, в Рязанскую область, со всей семьей, конечно.

Нам дорогу оплатили, подъемные деньги дали, коттедж на две семьи, земли 30 соток; разрешили два года не платить за коммунальные услуги. Приняли, на самом деле, хорошо. Радушно.

Это Рыбновский район Рязанской области, совхоз «Комсомольский». Я пошел работать трактористом, жена Ольга Ивановна дояркой.

А горе к нам нагрянуло в 2004 году, как раз на мой день рождения, мне 53 года стукнуло. И как случилось? Я делал отопление в котельной, надо было шпагат под муфты нарезать, пошел на кухню за шпагатом и там с Ольгой поругался, она уже выпивши была. Я оттолкнул её, сказал, некогда мне с тобой разговаривать, она схватила меня за руку, стала удерживать, я вырвался, а у меня был в левой руке нож, и как вышло, не знаю, а только смотрю, у Ольги на футболке стала кровь просачиваться. Она глаза закатила и на пол осела. Я стал звать: «Оля, Оля», а она молчит, сидит с открытыми глазами. Я испугался, стал стучать в стенку, звать соседку, чтобы она скорую вызвала, а что было дальше — плохо помню.

Меня арестовали в тот же день. Потом следователь мне сказал, что я задел артерию, экспертиза так показала, но убивать-то я не хотел, у меня в мыслях такого не было.

Я и следователю говорил, да я убил, но какое же это умышленное убийство? Я же не замышлял убивать, плана такого не составлял, а следователь сказал, что так надо писать.

Я не сдерживаю себя.

— Да одно то, что у тебя нож был в левой руке, говорит об отсутствии умысла на убийство.

Киргиз вздымает руки.

— Какой умысел? Мы прожили вместе 32 года, она мне родила семерых детей. Я с ней дружил еще до армии. Мы привыкли друг к другу так, что она меня знала как облупленного и я её знал как самого себя, и по характеру мы были одинаковые, что я, что она могли последнее отдать, нас обоих звали простофилями.

— А ты раньше был судим?

— Нет, не был, и в милицию меня не забирали, я закон не нарушал.

— В тюрьме за что больше переживал?

— За всё. И жену жалко было, столько лет прожить вместе, семерых детей поднять вдвоем. Ольга была из детдома, а моя мать нам не помогала, по соседству жила, а не помогала: она только себя любила, говорила нам, как нарожали, так и воспитывайте, а чуть что приспичит, так бежала к нам: ­­— Оля, помоги! — Киргиз косноязычно голосит, передразнивая мать. — Я места себе не находил после смерти Ольги, потерялся смысл жизни у меня. Потом встретился с детьми, они меня как-то успокоили.

— Не отвернулись дети от тебя? За мать-то?

— Нет. Они боялись, чтобы я не сделал ничего с собой, говорили мне, отец, держись, ничего с собой не сделай, мать все равно не вернешь.

— Я одного не пойму. Ясно, что несчастный случай, что убийство по неосторожности, ты убил родного человека, самого себя убил…

Киргиз кивает многократно головой.

— Вот это точно, это точно ты сказал, что самого себя убил; пятый год пошел, а боль не притупляется, чем ближе к свободе, тем больней: выйду, а Ольги — нет, как жить — не знаю. Пусто на душе. И не выходит у меня из головы, как последние 15-20 лет, сколько помню, Ольга говорила, что умрет, когда ей будет 50 лет… Вот и накаркала: 18 июля ей исполнилось 50 лет, а 3 ноября я её убил.

— Почему тебя судили за умышленное убийство, как ты думаешь?

—То что написали: умышленное убийство — это неправильно. Следователь какую-то ерунду городил, но я ничего не понял.

— А тут и понимать не надо. Они цену себе набивают. Потому что если это умышленное убийство, то, получается, раскрыли особо тяжкое преступление, значит, живут, не даром хлеб жуют; хорошо работают, а за хорошую работу премии, награды, звания дают…

— Вот они и есть враги народа… — кажется, что у Киргиза на зубах хрустит песок.

Я подначиваю.

— Если бы тебя судили, как положено, за убийство по неосторожности, ты мог бы получить условный срок и работать у себя в совхозе, а не бить баклуши много лет.

— Да.—соглашается Киргиз — я бы, может, и забылся бы в работе, а здесь я злой стал, нервы у меня теперь не в порядке, это я замечаю за собой, я раньше такой не был.

— Хозяйство-то хоть сохранилось?

— Откуда?! Хозяйство загубили, все порушили. Мы с женой последние годы жили вдвоем, дети давно выросли, стали городскими, у каждого своя семья, за домом некому смотреть; сад весь зарос, я сад сам сажал своими руками; трактор разобрали, во дворе стоял, один каркас остался, система в доме разморозилась, все батареи полопались, вода вся вышла из системы, паркет вздулся… Не знаю, за что браться, а выходить под зиму и душа ни к чему не лежит. — Киргиз разглядывает, свесив голову, свои ладони, но я знаю, что он прячет от меня набухшие глаза.

 

Предыдущая глава    |    Следующая глава